ddd
Объективация и свобода
Кирилл Телин
Pic by Daniel Hertzberg (ESPN)
Современный феминизм все чаще разоблачает маскулинные структуры, лежащие в основе нашего общества и дискриминирующие одних его членов к вящему удовольствию других. Однако в справедливой борьбе трудно удержаться от радикализма - и очень легко покуситься на свободу выбора, которую ты, казалось бы, и защищаешь. После Мартовских чтений имени Коллонтай «Новая Республика» пытается разобраться, где проходит грань между борьбой и диктатурой в нелегком деле равноправия.
Положение феминизма в современном обществе в чем-то сродни судьбе демократии в XVIII веке: о нем много говорят, еще больше спорят, редко с ним соглашаются, но ничего не могут с ним поделать. «Возможны ситуации, в которых чистая демократия необходима; очень редко и в очень специфических обстоятельствах она может быть желательна», - писал в «Размышлениях о французской революции» 1790 года Эдмунд Бёрк, и его критический пафос был органичным настроением эпохи, на глазах заканчивавшейся действительно революционным образом. Точно так же феминизм сегодня то и дело одерживает победы, которые многим кажутся революцией: в XX веке женщины получили избирательные права, изменили рынок труда и сферу государственного управления, легитимизировали гендерные исследования и соответствующие модели поведения. В XXI веке на очереди новые рубежи – отношения этики, власти и идентичности.

Консерваторы и традиционалисты, конечно, не остаются в долгу – они не просто активно критикуют феминизм, но и считают его источником чуть ли не всех современных зол от демографического спада в развитых странах до кризиса парламентаризма. Одни противники равноправия называют феминизм «разновидностью и в то же время неотъемлемой частью марксизма и коммунистической идеологии в целом»; другие, напротив, считают его слугой неолиберализма и мирового капитала. Третьи связывают феминизм с масонским заговором, четвертые, как обычно, видят во всем козни Рокфеллеров, а пятые занимаются физиологическими упражнениями в стиле Александра Никонова, до сих пор, увы, не обратившегося в Лигу сексуальных реформ. Словом, безумия в антифеминизме больше, чем даже в комментариях к роликам в YouTube; это, однако, не означает, что в соответствующей повестке нет вполне реальных проблем.

Одну из них прекрасно раскрыл скандал с грид-гёрлз – девушками, обеспечивающими «разогрев» публики на автомобильных гонках. В конце января 2018 года от их услуг отказались организаторы «Формулы-1» - вероятно, самых популярных соревнований такого рода. Многие увидели в этом новую победу феминизма, но некоторые заметили в «изгнании» грид-гёрлз избыточное внешнее регулирование и вмешательство социального движения в вопросы частной жизни и личного выбора. «Занятный кейс на тему сексуальной объективации (…) девушки категорически против такой борьбы за их права», - напишет через три дня Дмитрий Навоша, генеральный директор портала Sports.ru. Это противопоставление личной свободы и внешнего «освобождения» станет центральным в обсуждении грид-гёрлз, но и вне конкретного кейса оно представляет собой одну из самых сложных и интересным тем в современном феминизме.
Ложная свобода и sex sells
В своем неприятии нормативных решений, призванных «освободить» женщину и гарантировать ей права, уравнивающие ее с мужчиной, критики феминизма обращаются к идее свободы и независимости: мол, если феминизм защищает право на личный выбор, не дело вмешиваться в какие бы то ни было вопросы посредством каких-либо внешних институтов – правительства ли, партий или общественных организаций. Решение Liberty Media – частной, между прочим, структуры, владеющей правами на «Формулу-1», - довольно быстро окрестили «пуританским мракобесием», начали проводить параллели между грид-гёрлз и чирлидерами, а также вусмерть зацитировали реплику экс-гонщицы Williams Сьюзи Вольфф «Если спросить самих девушек на стартовой решетке, то вряд ли кто-то из них откажется от этой работы». В общем, злой фемен ползет на берег, точит свой кинжал.

Довольно трудно поверить в то, что любители грид-гёрлз – девушек, чья функция на трассе сводилась к размахиванию стартовым флагом, демонстрации рекламных брендов и «освещению белозубыми улыбками и блеском глаз предстартовой суеты», - вмиг стали истовыми либералами и знатоками политической философии. Журналист Александр Горбачёв сразу после скандала обратил внимание на то, что никаких «специальных феминисток», подрывавших традиции гоночного спорта, в случае с грид-гёрлз не существовало, как и «заметного активистского движения, боровшегося за отмену грид-гёрлз годами и нападавшего на администрацию «Формулы-1». Нет, дело обстояло иначе: частная, повторимся, компания, держа руку на пульсе рынка, решила отказаться от откровенно сексистской практики (один только эксперимент с грид-бойз, шокировавший гонщиков и «почтенную публику» на гран-при Монако 2015 года, доказывает, что профессия «девушки на трассе» была именно сексистской и никакой другой). Во многих же аргументах товарищей критиков сквозит одно-единственное чувство – прищемленная дверью Liberty Media привычка; точно такое же непонимание и сопротивление встречало суфражистское движение, в начале XX века боровшееся за политические права женщин. «На что же теперь смотреть!», - гневно писали в Facebook поклонники гонок, которых, оказывается, в любимом спорте интересовали совсем не машины; то, что «традиция» грид-герлз существует с 1969 года, то есть срок в два раза меньший, чем специализированные автомобильные соревнования, тоже никого не интересует – куда же, мол, спорту без девушек в обтягивающих топах и мини-юбках. Максима «этого не может быть, ибо не может быть никогда» здесь превращается в свое зеркальное отражение – «смиритесь с этим, ибо это существует довольно долго».

А что же со свободой и «пуританским мракобесием»? К сожалению неожиданных ревнителей прав личности, здесь тоже не все однозначно – можно вспомнить, что одними из первых противников суфражисток были женщины, а многие крепостные крестьяне, к примеру, вполне искренне выступали против отмены крепостного права. Кто-то из них боялся ответственности и потому бежал от собственной свободы; кто-то просто не представлял своего существования вне привычных отношений с барином. «Настало время выступить женщинам, не желающим предоставления женщинам парламентского избирательного права», - гласил манифест Национальной женской антисуфражистской лиги; «как господа привыкли к нашим услугам, без которых не могут обойтись, так и мы привыкли быть рабами и сидеть на их шее, не заботясь о будущем (…) хотя и наемными и по собственному желанию, но остаемся все-таки рабами» - писал через 4 года после отмены крепостного права крестьянин Федор Бобков. Вот уж действительно, пчелы против мёда и против крыльев заодно. Можно вспомнить и то, что в залах для боулинга долгое время работали специально обученные мальчики-«пинспоттеры», расставлявшие кегли, - если бы кейс об упразднении такого занятия подняли сейчас, блоггеры наверняка заговорили об ограничении трудовых прав сознательных юношей и «крестовом походе социалистов против индивидуальной свободы».

Проблема здесь, по-видимому, состоит в весьма специфическом понимании свободы критиками феминизма – свобода, равно как и совершенно осознанный выбор, предполагается везде, где отсутствуют наиболее дикие, наиболее явные и бросающиеся в глаза проявления насилия. Не бьют, не давят, не принуждают щелчком домашнего кнута – ура, вот оно, царство воли и независимости! Однако крепостного крестьянина не делает свободным добрый барин, солдата не перемещает в увольнительную отсутствие перед ним офицера, а участливый и чуткий муж вовсе не гарантирует соблюдения политических прав жены. «Свобода заключается в том, чтобы не быть зависимым от произвола — в том числе и от милости — другого (…) Не иметь господина или хозяина, жить по своей воле, иметь свое дело и свою жизнь —вот что делает человека свободным», - пишет Олег Хархордин. Насколько это подходит к положению женщин в целом и грид-гёрлз в частности – большой вопрос: как бы того ни хотелось критикам феминизма, травмирующих структурных воздействий и внешних ограничений выбора достаточно и у многих вполне современных женщин. Начинаются они с родительских увещеваний «девочки так себя не ведут», а продолжаются снисходительными взглядами коллег-мужчин в школе или университете; у кого-то это презрение и эта дихотомия «мальчики налево, девочки направо» рождает жажду нонконфоризма, но у большинства, напротив, инициирует логику адаптации и вписывания себя в такой порядок. Как писал Эрих Фромм еще в 1941 году, бегство от свободы и принятие заданной извне определенности «смягчает невыносимую тревогу, избавляет от паники и делает жизнь терпимой», однако и продолжал: «но за него приходится зачастую расплачиваться тем, что вся жизнь превращается в одну лишь автоматическую, вынужденную деятельность».

Работа грид-гёрлз, как и многие другие примеры если не adult-, то SexSells-индустрии, демонстрирует нам все тяготы борьбы с социальным злом, со стороны выглядящем весьма респектабельно, - легко воевать со смердящими чертями, но довольно непросто с мелким и привычным злом, которое некоторые считают даже необходимым. С тем, что женщина должна иметь те же политические права, что и мужчина, согласны, наверное, все, за исключением фриков вроде Новикова; но когда стоит завести о патриархальности всего социального порядка, начинаются удивленные и возмущенные крики. При этом в мире пренебрежительно мало профессий, намеренно сексуализирующих только мужчин, - и куда больше занятий, распространяющий принцип sex sells только на женщин. Феминистские активистки Лекси и Линдси Кайт указывают, что на сексуальную объективацию какого-либо занятия указывают три фактора:

№1) гендерная диспропорция – к примеру, абсолютное большинство представителей профессии составляют женщины;

№2) подчеркивание телесности – принадлежность к профессии означает наличие дресс-кода, обнажающего тело и подчеркивающего элементы сексуальности;

№3) гендерные различия – к примеру, от мужчины, занимающего ту же профессиональную позицию, не требуется соответствие пункту №2.

Соответствует ли таким критериям профессия грид-гёрлз? Да. Кроме того, она, в отличие от работы чирлидеров, танцоров и проч., не требует от человека какой-либо квалификации - ни хореографической, ни спортивной. Душещипательная история Ребекки Купер, опубликованная в феврале порталом F1news, лишь подтверждает сомнительные преимущества такого рода занятости: никакой подготовки к профессии Ребекка не вела, но работала до 12 часов за двести километров от дома и получала за это «намного меньше, чем думают некоторые». Насколько уместен столь эксплуатирующий sex sells, уточнять не стоит; но можно и нужно обсудить, почему люди соглашаются на такую работу и, более того, готовы ее защищать.
Счастье без желания: тирания против атомизации
В конце 2012 года психолог из Брандейского университета Джулиана Брайнс написала для Psychology Today колонку, посвященную реплике актрисы Кэмерон Диас «Я думаю, что все женщины хотят быть объективизированными». Обсуждая скандальное высказывание, Брайнс указывала, что объективация, действительно, в некоторых случаях может быть выгодной для женщины – особенно в том случае, если у нее все в порядке с самоуважением и самооценкой. Однако даже в этом случае объективация может вредить женщине, отвлекая внимание от ее профессиональной деятельности в сторону чисто физиологического ее восприятия, - то есть, по сути, превращая ее из человека в тело. На определенном отрезке профессиональной карьеры или частной жизни такая стратегия тоже бывает не лишена привлекательности, поскольку она сокращает издержки, необходимые (в иных случаях) для получения образования, трудовых или творческих навыков, - но приходит время, когда «стратегия тела» перестает работать, и наступает оно, в общем-то, довольно быстро. Катерина Морквина в материале для журнала «Cпільне» приводит весьма популярный тест на объективацию, и, честно говоря, приведенные в нем критерии показывают весь масштаб дегуманизации людей, выбирающих такую стратегию: во-первых, использующие свою телесность женщины воспринимаются как взаимозаменяемые, во-вторых, сексуальная доступность выступает их главной характеристикой, а следовательно, их считают менее способными, компетентными и развитыми. Да, красоту и сексуальную привлекательность можно использовать как ресурс - но у него, как и у любого ресурса, есть не только свой срок годности, но и свои издержки.

Самообъективация женщин, обращающихся, тем не менее, к такому ресурсу, делает задачу феминизма исключительно сложной и неблагодарной: наблюдателю кажется, в борьбе за освобождение многих приходится жертвовать выбором некоторых, и такой гамбит, конечно, становится объектом критики. Не стоит, впрочем, переоценивать степень «сознательности» и «ответственности» этого выбора, используя презумпцию взаимодействия свободных и независимых лиц: еще Симона де Бовуар отмечала, что формальная свобода женщины не означает ее исключения из глубоко патриархальных по своей сути структур, влияющих на ее решения. «Прежде всего, чтобы распоряжаться своим телом, человек должен быть обладателем собственного тела, он должен ощущать себя таковым, иметь собственность-на-себя. Обычно это приобретается в детстве, когда ребенок познает мир, свои личностные границы, осмысляет институт собственности и т.д. Поскольку мальчиков и девочек во многих странах и культурах воспитывают принципиально по-разному, зачастую откровенно унижая последних, девочки, воспитанные в таком стиле, не обладают собственностью-на-себя», - говорит социолог Китти Сандерс, подчеркивая тем самым, что презумпция свободного и независимого выбора – удивительно наивная постановка вопроса. Добавим – не просто наивная, но выгодная тем самым бенефициарам status quo, которые демонстрируют бурное негодование всякий раз, когда покушаются на их дорогое, святое, незыблемое. В «Истории безумия» Мишель Фуко прекрасно показывал, что сексуальность практически во всех культурах охватывалось некими правилами, регулированием и принуждением, и позиция конкретного представителя оказывалась заданной этим усвоенным с начала жизни каноном; однако «только в нашей культуре, причем сравнительно недавно, сексуальность оказалась строго поделена между Разумом и Неразумием, а следовательно, между здоровью и болезнью, нормальным и ненормальным». Боязнь оказаться ненормальным закрепляет позиции «здоровья» и «разума» - к вящему удовлетворению всех «нормальных».

Вместе с тем, разрешить социальные проблемы через нормативное или репрессивное вмешательство государства почти невозможно: в этом случае один «опекающий надзор» (в лице дискриминационных и ограничительных законов) просто может сменить другой (в лице существующих патриархальных установок). Осчастливить против желания действительно нельзя, и вера в «просвещенный абсолютизм» государственных реформаторов нередко завершается тем самым адом, куда ведут другие благие намерения. Да и можно ли лечить болезни, возникшие вне государства, посредством суетливых правок законодательства? Россияне лучше многих знают, что «строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения» - надеяться же на законы в том случае, где все зависит именно от исполнения и принципиальности, иногда просто нельзя.

Однако это не означает, что невозможным становится просвещение; низвержение гендерных стереотипов можно быстро осуществить тоталитарными средствами, но можно избрать и другой путь. Образование и неподчинение, «несотрудничество» и «мирная война» в духе Ганди открывают другую дорогу к гендерному равенству: перейти дорогу патриархальному порядку можно, просто перестав ему следовать. И общество уже поступает подобным образом: не запрещая сексистские шуточки, но переставая над ними хихикать; не затыкая рот идиотам, но заставляя их публично извиняться за свои слова; не уничтожая образцы патриархальной культуры, но подчеркивая их спорное значение и дискуссионную роль. Деконструкция правил и практик, норм и установок может стать более убедительным оружием против навязанного порядка, чем призывы Deus ex lex, который «придет и молча все исправит». И сопротивление этой деконструкции – дело куда более сложное, чем критика чересчур размытого закона или агрессивной «позитивной дискриминации»; с деконструкцией критик уже не может выставить себя жертвой и толковать о «слезинке ребенка».
Заключение
Несмотря на любовь человечества к идее прогресса, оно, как ни странно, редко было готово платить по его счетам: в XIX веке луддиты разбивали промышленные машины, в XX веке интеллектуалы рыдали из-за всеобщего избирательного права, а в преддверии века XXI-го, уже после истории Унабомбера, люди умудрялись одновременно восхищаться панорамой мегаполиса и романом Чака Паланика, где эту панораму уничтожали. Мы одновременно тянулись к чему-то новому и страшились его, когда новое вдруг сходило с книжных страниц и появлялось в реальной жизни: старики всегда возмущались безнравственностью молодежи, военные всегда ужасались моде гражданских, а мужчины всегда считали, что женщины "много себе позволяют".

Феминизм до сих пор является одним из примеров такого рода: редко услышишь голоса против равноправия как такового, но куда чаще встречаешь людей, не готовых расставаться с привычной жизнью с ее гендерными ролями и нормативными привычками. В борьбе за преодоление стереотипов важно понимающе относиться к такому сопротивлению, не отказываясь при этом от своего пути, - и показывая, что новая жизнь возможна и без радикализма, и без соглашательства. Махатма Ганди писал: «Я верю, что сослужил службу и Индии, и Англии, показав в несотрудничестве путь из ненатурального положения, в котором оба – и Индия, и Англия – пребывают. В моем понимании несотрудничество со злом есть такой же долг, каким является сотрудничество с добром». Сегодня мужчины и женщины – это те же Англия с Индией; они могут воевать друг с другом за сохранение дискурса империи и гегемона (кто бы им ни был), а могут сосуществовать в новом положении, каким бы нереальным оно сегодня ни казалось.

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.