ddd
Три травмы на границе сталинизма, Россия
Кирилл Телин
Уличное искусство - © Миша Маркер
Вышедший на днях фильм Юрия Дудя «Колыма – родина нашего страха» не только напомнил жителям России про историю сталинских репрессий, но и в очередной раз разворошил осиное гнездо многочисленных «умеренных» и не слишком умеренных российских сталинистов. Захар Прилепин и Дмитрий Пучков, Борис Рожин и Константин Сёмин – каждый уважающий себя ревнитель казарменного благочестия поспешил отметиться в критике фильма. Сентенции, которые при этом использовались, заслуживают отдельного внимания, ибо представляют собой краткий глоссарий основных индульгенций любому беспределу, которое только может творить какой бы то ни было режим c абсолютно любым народом:

«галчонок ротастый отрабатывает» (то есть критиковать репрессии можно только по заказу - причем, вероятно, тех самых иностранных разведок, за сотрудничество с которыми в своё время сажали и Королёва, и Рокоссовского);

«можете себе вообразить, как Дудь рассказывает про двадцать миллионов убитых европейцами?» (то есть журналист рассказывает не про то - и только критик из числа сталинистов знает, про что ему нужно рассказывать; примерно так герой Сергея Светлакова из «Нашей Раши» пытается корректировать телепрограмму, не вставая с дивана, – еще бы, амбиции диванных командиров и редакторов распространяются куда дальше собственного мира);

«сбылся прогноз Чубайса и план Чубайса» (не то, мол, пошло поколение - все полимеры, которое не потеряли отцы, они непременно потеряют, ибо нет в них никакого уважения к священным коровам прошлого, таким, как Сталин, ДнепроГЭС или ГУЛаг);

«через Колыму прошло 809 601 человек, а не около миллиона» (эх, подвели деды, двести тысяч до миллиона не добрали, не додавили либеральную гадину, не обезглавили гидру японских шпионов и расхитителей социалистической идеологии);

«чтобы шпионить в пользу Польши, в России нужно говорить по-русски» (это к случаю с дедом Ефима Шифрина; смысл таких сентенций очевиден – в наших условиях не следствие должно доказать, что ты шпион, а ты должен доказать, что ты не шпион; «если вы не сидите, это не ваша заслуга, а наша недоработка»).

«И не стыдно ли сваливать собственные проблемы на людей, которые построили всё, буквально всё, что дудевидные существа сейчас прожирают» (любимый аргумент в духе "сперва добейся" - да, мол, людей травили пачками, зато было величие, чугун выплавляли и канализацию строили, сейчас такого уже нет, а скоро совсем не будет; надо ли пояснять, что это попросту попытка спрыгнуть с неудобной темы, которую, в принципе, может использовать любой карманник, пойманный за руку?).

Проблема, однако, куда глубже, чем характерно красного оттенка фантазии сталинистов, - фильм Дудя заново открывает нам основные травмы, которые либо нанес российскому обществу, либо серьезно закрепил в массовой культуре опыт репрессивного тоталитаризма.
Травма первая:
двуличие доноса
С историей и даже специфической культурой «доноса» в нашей стране, как подсказывают профили Вконтакте, «всё сложно».

С одной стороны, как показывает Марианна Муравьева, различные жалобы были распространены и в досоветскую эпоху, а иные установления времен Российской империи и вовсе обязывали граждан сообщать об оскорблении власти, - так что совсем уж инновационной практика доноса не была. Проблема была в невиданной массовости этого явления – как указывает Шейла Фитцпатрик, доносы в буквальном смысле писали «все кому не лень», и, например, 72% доносов членов ВКП (б) были связаны именно с обстоятельствами лояльности, порочащими политическими связями и пр. Эти жалобы и «сообщения» были настолько разнообразными, что привычным повседневным сюжетом становился не только поиск самых экзотических шпионов (так, профессор Харьковского института физкультуры Дмитрий Панадиади был репрессирован за участие в «греческой контрреволюционной националистической шпионской организации»!), но и разоблачение самых разнообразных«сектантов» от марксизма-ленинизма, сотрудничавших то с Троцким, то с меньшевиками, то с эмигрантами-белогвардейцами – и как в Средневековье выжигали ариан и маркеллиан, так авторы доносов обличали «сапроновцев», «игнатовцев» и «бухаринцев». Некоторые люди писали доносы десятками и сотнями штук: Владимир Козлов, ссылаясь на показания заместителя начальника Управления НКВД по Москве и Московской области Полукарова, указывает на автора более чем 300 (!) доносов, направленных во все мыслимые и немыслимые инстанции. Неизвестно, существовали ли в природе те «четыре миллиона доносов», о которых писал Довлатов, - но массовость жалоб советских граждан на соседей, коллег, родственников и друзей, к сожалению, не вызывает сомнений.

С другой стороны, этот травматический опыт привел к тому, что даже в современной России, удаленной от сталинского террора на десятки лет и многократные ревизии самых разных исторических событий, сохраняется почти бессознательное неприятие любой жалобы и любого обращения в «компетентные органы» - даже в том случае, если обстоятельства того действительно требуют. Подобное действие может быть названо «кляузой», «жалобой», «стукачеством», «ябедничаньем», «осведомительством» - а вот положительных слов для него в русском языке отчего-то до сих пор не находится, что делает и само действие заведомо одиозным. Когда на привычную для отечественного воспитания логику «не выноси сор из избы» наслаивается подобное напряженное отношение, а в памяти старших поколений еще живы воспоминания о «сексотах» и просьбах «от лица общественности повременить с разводом до конца квартала», трудно ожидать, что граждане начнут массово поддерживать «Стопхам», «Диссернет» или даже просто бороться со списыванием.
Травма вторая:
защита зла
Характерной чертой современных advocatus diaboli Stalin является последовательная и даже, на их взгляд, принципиальная позиция: сжав в тонкую полоску губы, они жертвенно признают, что да, репрессии были, но без них невозможно было пройти тропой «от сохи до атомной бомбы». Да, с горечью в голосе говорят они, Сталин, возможно, для кого-то и был злом (о, сколько отговорок звучит при этом, сколько «нюансов» подчеркивается), но совершенно точно он был необходим. Без него бы – швах, не было бы ни побед, ни промышленности, ни советского народа, да ничего бы не было, не будь Сталина. В такой манере можно было бы видеть «всего лишь» культ личности, сильно переживший саму эту личность, или своеобразное сектантство (предлагают же некоторые канонизировать Иосифа Виссарионовича), но здесь есть и другой мотив – мотив, в формулировке «необходимое зло» делающий главный акцент не на первом, а на втором слове.

Действительно, никакие победы, вероятно, не даются без труда, и любые достижения стоят тех или иных усилий; в конце концов, говорил же Уинстон Черчилль английскому парламенту, что ему нечего предложить нации, кроме «крови, утомительного труда, слёз и пота». Отличие, однако же, в том, что в нормальных условиях зло, являющееся для чего-то необходимым, все равно остаётся злом, и люди говорят о нем с горечью, ненавистью или печалью; становясь британским премьером, Черчилль произносил приведенную выше фразу не с радостным воодушевлением, достойным слюней Кургиняна, и не с мягкой улыбкой тирана, дорвавшегося до власти. Члены же фанатского клуба имени Джугашвили по неизвестной причине полагают, что представляющийся им факт необходимости Сталина искупает совершенное последним зло и каким-то таинственным образом превращает его в добро.

Более того, спаянные личностью генералиссимуса «необходимость» и «зло» превращаются для сталинистов в какой-то железный закон: для них невозможно представить величие без крови собственных сограждан, а славу – достигнутой мирными или не внушающими ужас средствами. Нет, для таких людей политика по умолчанию грязна и аморальна, а суверенитет по умолчанию требует жертв, причем чем больше и масштабнее жертвы, тем больше и масштабнее «национальная слава». Наши неосталинисты, вероятно, с радостью бы подписались под фразой Томаса Джефферсона о том, что «древо свободы необходимо время от времени обагрять кровью патриотов…», если бы у этой фразы не было контекста и продолжения – «…и тиранов». Ведь тираны для наших «героев» - священное и неприкосновенное зло, демоническая сила, которую необходимо призывать с очередного жертвенного зиккурата, чтобы «навести порядок»; вот патриоты – это да, рутинное удобрение, которое служит абстрактному могуществу и воображаемой «вечности». Всегда можно будет оправдаться – зато «у нас была великая эпоха».

Это чудовищное искажение человеческой этики не раз отмечалось критиками и публицистами: действительно, как рыбак в каждом видит только и исключительно рыбака, а «люди, привыкшие быть агентами - то есть силой, работающей на хозяина, - видят и в других только агентов», так и отечественные сталинисты, стремясь даже в собственных глазах оправдать ужасы прошлого, судорожно пытаются найти что-то похожее в истории других народов. И находят, конечно же, - в любой семье не без урода, а свинья, как известно, везде…ну вы поняли. Картина мира, возникающая по итогу таких поисков, удивительно герметична и чем-то напоминает ненавидимые, впрочем, теми же сталинистами картины Германа-старшего: грязь, кровь и беспросветный ужас повсюду; зло неискоренимо и не выкорчевывается никакими благими намерениями; величие государства и судьба человека априори находятся на разных полюсах. Остается лишь один вопрос, на который мы все еще не можем найти ответа, - почему для взрослых, казалось бы, людей невозможна, не представима ситуация, когда построение великой страны не сопровождается рабским трудом, правовым беспределом и братскими могилами расстрелянных «отчета ради».
Травма третья:
успех как порок, порок как успех
Еще одной травмой, которую сталинская «великая эпоха» то ли нанесла стране, то ли сильно углубила не зажившие толком шрамы, можно считать некое заочное отождествление успеха (или просто более-менее достойного существования) с неким подспудным, скрытым пороком. Как ты, взглядом задаёт каждому гражданину вдруг онемевшее от репрессий общество, - вот лично ты, в своей тужурке, - умудрился пережить «Большой террор»? Не ты ли писал доносы? Не ты ли давал показания? А может, это твоей рукой приводились в исполнение приговоры? Конечно, фраза «полстраны сидело, полстраны охраняло» бесконечно далека от действительности, как, вероятно, любая фигура речи, - но в глазах немалого числа людей, в том числе наших современников, пережить сталинскую эпоху со всеми её стройками, коллективизациями, «тремя колосками», поиском шпионов под каждой шапкой, с её победоносной, но тяжелейшей войной, могли либо невероятные герои, либо удивительные приспособленцы. И в результате даже по сей день успех соотечественника то и дело вызывает у нас подозрение – а не наворовал ли он? А нет ли у него родственников где надо? Не блат ли тут? А может, криминал? Успех становится неотделимым от подозрений в порочности, в неправильности, в каком-то скрытом изъяне, который призван сгладить сам этот успех.

Если это кажется пустыми словами и огульными обвинениями, приведем несколько эпизодов с участием людей крайне уважаемых - и действительно, не для красного словца, выдающихся. «В театральной критике сложилась антипатриотическая группа последышей буржуазного эстетства, которая проникает в нашу печать и наиболее развязно орудует…», - писал в одной из редакционных статей «Правды» Александр Фадеев, автор «Разгрома» и «Молодой гвардии»; «безродных музыкальных космополитов» обличал на страницах газеты «Культура и жизнь» трехкратный лауреат Сталинской премии Тихон Хренников; гневно осуждала чуковские строки «А нечистым трубочистам стыд и срам, стыд и срам» классик советской детской литературы Агния Барто, причем делала это в традиционном для сталинизма жанре «коллективного письма»; «Мы случайно дали Булгакову пискнуть под руку буржуазии», - гремел с трибун Владимир Маяковский. Театральные коллективы подписывали письма за ликвидацию театров, военные доносили на сослуживцев, один из братьев Знаменских писал донос на Николая Старостина… Уже в более позднее, постсталинское время участие в коллективном осуждении чего-либо станет своеобразной рутиной, если не привычкой, а «товарищеский суд», пусть и потеряет свою карательную силу, отнюдь не утратит популярности: быть «правильным» и «нормальным» советским человеком значило осуждение любых отклонений от партийной линии, а неучастие в таком осуждении автоматически означало подозрения в неблагонадежности. Пятиминутки политпросвещения, сейчас кое-где снова поднимающие голову, порой действительно могли напоминать оруэлловскую Two Minutes Hate, «двухминутку ненависти»; это не означало массовой истерии или личной экзальтации – как указывает Алексей Юрчак, участники таких процессов «воспроизводили себя как «нормальных» советских субъектов, вписанных в существующую систему норм, отношений и позиций, со всеми ограничениями и возможностями, следующими из этого». Трудно было прожить всю жизнь, не осудив никого под одну гребёнку с коллективом; и трудно было, не осудив, дальше держаться на плаву.

В сталинские же годы доносы и репрессии будто бы создавали специфическую систему круговой поруки, где рядовому гражданину надлежало выбирать – быть на стороне конкретных людей, становящихся новыми и новыми жертвами карательной машины, или быть на стороне этой машины, чье поведение и принимаемые решения не поддавались какому-либо прогнозу. К сожалению, первый выбор ставил крест на каких-либо карьерных, профессиональных или творческих перспективах, и позволить себе мог лишь крайне ограниченный круг «мировых знаменитостей»: так Станиславский защищал Мейерхольда, так Горький защищал Маршака, а сам Маршак впоследствии защищал Бродского. Но как должен был относиться к почти бандитской дихотомии «жизнь или кошелек» простой советский гражданин? Как указывает Валерий Нехамкин, «в уголовных кодексах республик СССР присутствовали статьи, предусматривающие наказание одновременно и за клевету, и за недоносительство»; в такой шизофренической реальности не могло не сложиться стимулов для того, чтобы на всякий случай доносить, - но делать это, по возможности, анонимно. Возможно, кто-то искренне хотел "как лучше"; но получалось отчего-то "как всегда".
Заключение
Безусловно, даже не будучи сталинистом, можно долго хихикать над ошибками в фильме Юрия Дудя или по-пенсионерски поражаться факту того, что люди моложе 1960 г.р. внезапно обрели не только возможность, но и право говорить, - однако даже после такой реакции придется признать, что разговор российского общества с собственным прошлым ещё очень далек от завершения. Многие вещи мы привыкли либо обходить стороной, либо обговаривать вскользь, прикрываясь такими удобными формулами, - «история не знает сослагательного наклонения», «было плохое, было и хорошее», «зачем ворошить былое», «кто старое помянет» и пр. Для кого-то аргументом в пользу такой позиции является отсутствие большого числа здравствующих свидетелей репрессий – мол, судить о чем-то может только непосредственный участник событий или, на худой конец, человек преклонного возраста, но уж никак не молодежь, по «плану Чубайса» начитавшаяся «учебников Сороса». Для кого-то привлекательнее прагматизм – зачем обсуждать прошлое, когда есть настоящее.

Действительно, если мы, сбрасывая намертво схватившую нас за выступающие места руку прошлого, переходим к обсуждению актуальных проблем (в т.ч. политических), в этом нет ничего дурного – и напротив, очередная ревизия событий давно минувших лет предстает действием бессмысленным и лишним. Однако оценка сталинских репрессий, Колымы и Урала, Беломорканала и Соловков, депортаций и идеологических «чисток», увы, по сей день остается насущной и актуальной проблемой, ибо ставит перед нами один из главных политических вопросов – где должна заканчиваться власть государства и где должны начинаться права человека. Дудь может быть не прав насчет страха, произрастающего из снегов Колымы, масштабы репрессий могут не укладываться в сознании, да и крылатые ракеты можно любить пуще любого хамона и пармезана - но нельзя вести разговор о будущем собственной страны, по-прежнему допуская перспективу того, что Отечество имеет право превратиться в карателя, а твое личное будущее может быть обменено на туманную ценность «державной гордости».

«…ты, умирающий солдат, знаешь, что Родина не вамп-истеричка из романа ужасов, за которую нужно умереть, – а земля, дом, небо, вода, забор, цыпленок, старик-крестьянин, городская улица, что родина – это ты сам, умирающий солдат, и никто другой, что это твоя жизнь, которой ты рисковал не из ностальгических грёз…» (Фридьеш Каринти)