ddd
Александр Замятин
Соблазн технократии
Как нас искушает то, чего нет
В одном уличном интервью в июне 2018 года на вопрос журналиста, следует ли отменить или смягчить пенсионную реформу, прохожая ответила, подняв палец вверх: «Власти лучше меня знают. Если бы я разбиралась, как власти, я бы там была». Вряд ли отсюда можно сделать социологически достоверное заключение, - но есть расхожий и очевидный здравый смысл в стремлении передать власть наиболее способным, образованным и осведомлённым гражданам. Такой принцип обычно называют меритократией.

Мы хотим, чтобы техник метрополитена, терапевт в поликлинике или судья, разбирающий наше дело, были достаточно компетентны. Риски возрастают многократно, когда речь заходит о национальной экономике и государственном управлении. Какие знания нужны для понимания проблемы сбалансированности пенсионной системы? Министерство финансов платит высокие зарплаты сотрудникам, чтобы конкурировать с топовыми банками за лучшие финансовые кадры, потому что разобраться в кредитно-денежной политике и бюджетировании невозможно без первоклассного образования. Стоит ли передавать решения, которые вырабатывают эти специалисты, на рассмотрение людям с непрофильным или плохеньким средним образованием? Если я физик или искусствовед, то я имею право выступить против решения экономистов по экономическому вопросу?

Хуже того, в области политики особенно выпукло проявляются человеческие слабости и наша подверженность страстям. Столкновение двух политических позиций вызывает у нас лишние эмоции, апеллирует к страстям, обостряет предвзятость. В такой ситуации у нас мало шансов получить объективно продуманное и беспристрастное решение, которого требуют сложные государственные вопросы.

В конце концов, «нет никакой справедливости в том, что какой-нибудь забулдыга, голос которого можно купить за бутылку водки, голосует так же, как Альберт Эйнштейн», – писатель Борис Акунин предполагает, что будущее за образовательным цензом на избирательные права. И результаты выборов в России часто говорят в его пользу - особенно в глазах проигравших.

И всё-таки мы сохраняем, по крайней мере декларативно, приверженность принципу равных и всеобщих выборов – при голосовании не должно быть разницы между кандидатом наук и слесарем. Может быть, это говорит о несовершенстве нашего общества, и рано или поздно мы должны будем научиться передавать власть профессиональным экспертам или в пределе полностью исключить человеческий фактор в политике с помощью искусственного интеллекта, способного анализировать в миллионы раз больше информации, чем отдельные люди?
Эпистократия как альтернатива?
Развитые западные страны, благополучие и устойчивость которых должны были бы свидетельствовать о способности демократии обеспечивать принцип отбора наилучших людей во власти, периодически погружаются в сомнения на этот счёт. В 2016 году политические комментаторы отреагировали на избрание Дональда Трампа и Brexit формулой «это произошло, потому что плохие люди врали глупым людям». В США подобный антидемократический разворот либералов можно было наблюдать после переизбрания Джорджа Буша-младшего, когда Арианна Хаффингтон всерьёз пыталась объяснить происходящее преобладанием у избирателей Буша «лихорадочного и эмоционального правого полушария мозга перед логичным и линейным левым». Британский журналист Джордж Монбио добавлял к этому антимигрантский референдум в Венгрии и избрание Родриго Дутерте в Филиппинах, вопрошая: «Что, если демократия не работает, и власть народа - всего лишь миф в пользу врунов и шарлатанов?».

Политическая культура на Западе оказалась достаточно зрелой, чтобы породить не только истерическую публицистику, но и ревизию принятых механизмов обеспечения меритократии. В том же 2016 году вышла популярная книга профессора Джорджтаунского университета Джейсона Бреннана «Против демократии», в которой он положительно отвечает на наш основной вопрос – да, нужно передать власть специально обученным людям и покончить с жалким шоу политической конкуренции, паразитирующем на безграмотности масс. Бреннан реанимирует идею эпистократии – режима распределения власти «в соответствии с компетенциями, навыками и доброй волей к их применению». Мы можем, утверждает Бреннан, обеспечить преобладание экспертов над толпой без отказа от основных республиканских свобод.

Реализация эпистократии предполагает два шага.

Во-первых, нужно «взвесить» голоса избирателей в зависимости от успешности прохождения теста на политическую грамотность - причём «взвесить» вплоть до лишения права голоса наименее информированных из них. Идею предложил ещё в середине XIX века Джон Стюарт Милль, и полезно подумать над тем, почему она так и не была реализована в США, где, напротив, право голоса с каждым десятилетием получали всё более широкие слои граждан.

Во-вторых, нужно сформировать совет из наиболее просвещённых граждан, который имел бы право ветировать законы и результаты выборов любого уровня - существует же право высших судов страны (к примеру, Конституционного в России или Верховного в США) на блокирование неправомерных, на их взгляд, законов!

Защиту эпистократии Бреннан начинает со ссылки на исследования, которые показывают, что, несмотря на два века демократии и постоянный рост образовательного уровня, американцы в массе остаются чрезвычайно невежественны в общественно-политической сфере, а миллионы людей до сих пор находятся в плену конспирологии и религиозного фундаментализма. Что ещё хуже, люди часто не осознают своей неграмотности и настаивают на простых решениях сложных вопросов: «демократии имеют склонность принимать законы и политические решения, привлекательные для среднестатистического избирателя, хотя он бы завалил даже вводный курс по экономике, истории, социологии и политологии». При этом все люди, полагает Бреннан, имеют право не становиться жертвами некомпетентных политиканов. Следовательно, всем будет лучше, если голоса высокообразованных граждан будут иметь преимущество.

Делает ли меня неполноценным невозможность в любой момент получить лицензию врача или архитектора? Напротив, это уберегает меня от риска стать жертвой дилетанта - другого обывателя, случайно получившего такую лицензию. Бреннан добавляет, – со ссылкой на исследования, конечно, – что выбор образованных людей часто влечёт большее благо для политических невежд, чем выбор самих последних, потому что эксперт знает, что лучше для всех. Он подчёркивает, что, отказываясь от политического участия в пользу специалистов, вы не утрачиваете гражданскую добродетель, потому что в качестве таксиста, пекаря или юриста вы можете быть гораздо полезнее: накормить и одеть Мартина Лютера Кинга тоже дельно для социального прогресса. Тут стоило бы спросить, будет ли преступлением против общества сварить чашку кофе для Никсона. Но и это далеко не самый главный недостаток в аргументации Бреннана в пользу эпистократии.
Слишком простое решение
Парадоксальным образом в опоре на здравый смысл меритократии сам Бреннан использует наше невежество в области социального, политического и исторического знания. Отфильтровать глупых и возвысить умных и есть заманчиво простое решение сложных проблем - то есть ровно тот же дилетантский подход, от которого нас якобы должна спасти эпистократия.

Первое её узкое место – проблема того, кто и как должен отбирать экспертов. Бреннан эксплуатирует наше житейское представление о том, что есть умные, информированные и эрудированные люди, с одной стороны, и дураки – с другой. В повседневной жизни мы, действительно, почти всегда можем отличить благоразумного человека от безмозглого - но на этом хрупком основании невозможно создать универсальную процедуру отсева настоящих профессионалов. Легко найти двух обладателей высшего образования первого сорта, которые будут обвинять друг друга в глупости и невежестве - возьмите, к примеру, любой текст Нассима Талеба об интеллектуальной элите и Лиге плюща или эссе Роберта Нозика о закомплексованности левых интеллектуалов.

Ещё сложнее с таким компонентом эпистократии, как «добрая воля», - ведь грамотность и профессионализм отнюдь не гарантируют моральную безупречность. Многовековая драма культивации порядочности, неподкупности и добросовестности человечества ясно демонстрирует, что попытки создания тестов на уровень морали безнадёжны, нужны институты стимулирования и сдерживания. Всем известны примеры вероломства моральных авторитетов или превращения былых героев в тиранов и самодуров. С учётом того, насколько сильно варьируются представления о добре и зле от эпохи к эпохе и от культуры к культуре, об объективных критериях определения доброй воли можно забыть.

Помимо технических трудностей с фильтрами и отсевом экспертов, есть и более основательные доводы против ограничения участия кого-либо во власти. Модель Бреннана предполагает, что знания правителя-эксперта приближают его решения к истинно верным, то есть объективно наиболее благим для общества. С этой объективностью есть проблема.

Сам Бреннан не сомневается в определении верного политического курса. По его словам, в условиях эпистократии «избиратели вступятся за свободную торговлю, иммиграцию и права гомосексуалов, а также за право на аборты – об этом свидетельствуют многочисленные исследования. Они захотят повысить налоги, чтобы сократить дефицит госбюджета. Они начнут что-то предпринимать для борьбы с изменением климата и будут выступать против военных интервенций. Наконец, для них важны гражданские права». Но ведь все эти вопросы, за исключением весьма и весьма немногих, сегодня остаются предметом спора. Даже гражданские права с подачи технократов в странах третьего мира ставятся под вопрос, когда речь заходит об экономическом росте, - что уж тут говорить о таких дискуссионных предметах, как международная торговля, налоги или, например, пенсии.

Что действительно следует считать объективно истинным, так это наличие противоречий в обществе; снятие некоторых из них зачастую равносильно перестройке всего общества, революции. Мы затрудняемся найти оптимальное решение в вопросах налогов, собственности и прав человека не потому, что слабы наши вычислительные мощности (или потому что человеческие предрассудки преобладают над знаниями) - а потому, что такого решения не существует в природе. Этот трюизм из социальных наук известен экономистам в виде Теоремы о невозможности, за которую Кеннет Эрроу получил Нобелевскую премию.

По этой же причине лишены смысла попытки автоматизации принятия политических решений. Фантазия о цифровой технологии, которая заменит несовершенный «рынок» политических партий и лидеров с их человеческими изъянами, разбивается о фундаментальные социальные противостояния.

Одна из последних попыток создать такую «программу» основана, казалось бы, на вполне республиканском принципе: компания Kimera Systems тестирует искусственный интеллект Nigel, который собирает информацию о ваших потребностях и предпочтениях, чтобы выбрать наиболее подходящего вам кандидата. На первый взгляд это выглядит красиво и впечатляюще, особенно в эпоху Интернета, открытой информации и Big Data. Но если вы низкооплачиваемый работник Walmart, то кого предпочтёт Nigel – сторонника снижения налогов и создания рабочих мест или заступника перераспределения для стимулирования спроса? Ответ будет зависеть от того, экономическую теорию какого фланга «изучал» Nigel, и если из схемы совсем исключить кандидатов и выборность, искусственный интеллект не сможет определить общепринятую цель и выбрать программу лучшего правительства.

За идеей просчитываемости общественного блага и достижимости объективно верных политических решений стоит слепой перенос принципов естественных наук на социальные, хотя в самих социальных науках от такого уподобления давно отказались ввиду его неэффективности и наивности. Однако успехи инженеров в материальных технологиях провоцируют соблазн общественной инженерии, и правление научных специалистов – технократия – уповает на то, что бедность, например, является технической проблемой, а следовательно, может быть преодолена с помощью удобрений и антибиотиков.

Здесь мы позволим себе не различать понятия технократии, экспертократии и эпистократии, поскольку все они предполагают правление отборных профессионалов и ограничение доступа масс к политике, хотя и происходят из разных исторических контекстов. Несмотря на то, что ни одна «старая демократия» не допускала у себя ограничения всеобщих политических свобод, международные институты развития считают технократию главным рецептом и навязывают её развивающимся странам. Однако лучшим свидетельством ложности технократического пути для нас является не академическая дискуссия в богатых странах, а наш собственный, уже имеющийся опыт.
Нами уже правят технократы
Кто принимает политические решения в России? Подумайте, когда вы или ваши знакомые последний раз влияли на действия властей на каком-либо уровне. Скорее всего, вообще никогда. За единичными исключениями голосование на выборах не влияет на дальнейшую работу правительств и парламентов. В этом можно убедиться, сравнив программу «партии власти» с их дальнейшими действиями после выборов, - порой между ними отсутствует какая-либо содержательная связь. Россия и есть пример успешного многолетнего марша "технократии", полностью изолированной от страстей и невежества масс, - а заодно и от их интересов и чаяний.

У постсоветских элит с самого начала был запрос на то, что бывший министр экономического развития Алексей Улюкаев в 1995 году называл режимом нераспространения: «Основной вопрос всякой эволюции — ограничение власти: как сделать принятие решений компетентным, зависящим от знаний и опыта, а не от результатов голосования, как добиться "режима нераспространения" политической сферы на иные сферы общественной жизни». Ещё в 1990 году в знаменитой Аналитической записке Ассоциации социально-экономических наук, возглавляемой Анатолием Чубайсом, будущие реформаторы предлагали Михаилу Горбачёву и правительству Валентина Павлова пойти «жёстким курсом»: мол, критическая ситуация в экономике требует решительных мер со сложными социальными последствиями. Этот эпохальный текст пережил последнее правительство СССР и стал настоящим кредо первого, да и всех последующих правительств Российской Федерации.

Несмотря на то, что Записка как таковая была связана с моментом чрезвычайной ситуации, требующим командирской руки, – город реально мог остаться без хлеба, а деревня без топлива, – она даёт квинтэссенцию принципов технократического правления и для наступивших мирных и стабильных времён. Поэтому не пожалеем места для цитирования.

Авторы Записки прямо говорят, что единственно верный путь к стабилизации пролегает через общее снижение уровня жизни, рост неравенства и безработицы. В ожидании массового недовольства и забастовок «следует предусмотреть ужесточение мер по отношению к тем силам, которые покушаются на основной костяк мероприятий реформы, например, роспуск официальных профсоюзов в случае их выступления против правительственных мер, а также создание параллельных профсоюзов». Технократия понимает, что вступает в противостояние с миллионами людей, и стремится выдать проявления протеста за выходки отдельных смутьянов. «Совершенно необходимы меры прямого подавления по отношению к представителям, реально не пользующимся поддержкой населения (что показали выборы). С другой стороны, необходимо сохранять политические отдушины – плюрализм и гласность во всём, что не касается политической реформы».

При этом выборы не должны иметь определяющего значения: «Вряд ли можно надеяться на поддержку местных органов власти, сформировавшихся в результате выборов. Во-первых, в большинстве регионов новые советы в значительной мере сформированы из местной номенклатуры. Во-вторых, местные советы с преобладанием демократов настроены в высшей мере популистски: обещания, данные избирателям в ходе предвыборной кампании, отнюдь не настраивают депутатов на поддержку жестких непопулярных реформенных мероприятий».

Авторы откровенно называют предлагаемые меры по защите реформ антидемократическими и (что характерно для любой технократии в любые времена) считают подобный антидемократический выбор благородным поступком, действием в пользу разума. Демократы – то есть, в терминах тех лет, антикоммунисты – должны, так сказать, найти в себе силы и признать необходимость подавления демократии. В этом самоотречении жертвой должна пасть, к слову, и свобода прессы – либеральное ядро демократии: «… в самое ближайшее время идеологам реформы из состава политического руководства страны необходимо поставить под свой контроль все центральные средства массовой информации. Следует иметь в виду, что непосредственное цензурирование публикаций и передач о реформе невозможно и даст скорее отрицательный эффект, поэтому основным рычагом управления должна быть кадровая политика».

Фокус технократии в том, что получив однажды полномочия на манкирование выборов, подавление коллективного протеста, шельмование несогласных, ограничение свободы слова и прессы без прямой цензуры – всё чисто политиканские, макиавеллические приёмы, заметим, – власть немногих экспертов становится обыкновенной тиранией. На это указывают критики Джейсона Бреннана, об этом свидетельствует история современной России и ещё десятков стран разного уровня экономического развития, включая Китай, Сингапур, Южную Корею, Колумбию и Гану. Конец переходного периода начала 1990-х не вывел чрезвычайные антидемократические меры из повестки дня, но напротив, довёл их применение до совершенства. Сначала элитам понадобилось «подкрутить» выборы 1996-го, затем вручную выбрать преемника и так далее. Только во имя меритократии, разумеется. И всё это время элиты считали именно себя самыми достойными права политических решений.
"Единственный европеец"
Можно возразить, что пример России ничего не доказывает, потому что экспертность наших правителей сомнительна, а авторитарность бесспорна. Подавление демократии ещё не означает, что нами правят лучшие.

На самом деле Россия как раз и есть самая ясная иллюстрация неотъемлемого изъяна любой технократии: власть отборных немногих не может обеспечить общественное благо для всех. И даже если мы можем отличить успешную технократию в сытой стране и губительную автократию в бедной, – а это не всегда удаётся, как показывает пример с поддержкой Биллом Гейтсом диктатуры в Эфиопии, – у нас нет и не может быть эффективного способа построения благой технократии без авторитарных замашек.

По принципу слабого звена Россия с её политической незрелостью и высоким уровнем неравенства наилучшим образом высвечивает четыре симптома деспотичности технократии, из-за которой любой, кто правит в данный момент, и есть самый достойный – «единственный европеец», по выражению Пушкина.

Во-первых, власть самых компетентных и информированных всегда подаёт себя под вывеской «свободной от идеологии политики, основанной на реальных данных». Технократ выше споров политиков-демагогов, он не за правых и не за левых, он за правильное решение. Вам не нужно следить за партиями и лидерами, вступать в споры о программах и переживать за исход выборов – просто доверьтесь профессионалам. Это заманчивое предложение в нашем обществе, чувствующем отвращение от политики, уставшем от неё. Однако, опираясь на деполитизацию, технократы в действительности предлагают нам сделку с дьяволом: вы, граждане, слишком слабы, чтобы нести бремя политического управлений собой, передайте нам власть и забудьте о политике. Земля ваша велика и обильна, но порядок в ней - наша прерогатива. Здесь же сноска мелким шрифтом предупреждает, что одновременно придётся передать часть своих свобод для подавления инакомыслящих и врагов реформ, а также возможно попадание в штопор усиливающейся деполитизации, – чем меньше ваше участие в политике, тем больше вас не удовлетворяют ваши политические возможности.

Во-вторых, – к вопросу о «реальных данных» – стоит еще раз напомнить, что не бывает безусловных знатоков; "экспертность" всегда конструируется. Это следует из приведённого выше аргумента о невозможности обнаружения общепринятых целей технологическими методами - и хорошо видно на примере тех, кто претендует на беспристрастную экспертность в России. Когда в 2017 году появилась мода на назначение губернаторов-технократов – молодых управленцев из экономического сектора, – единственным подтверждением их квалификации была риторика «я пришёл заниматься развитием и созданием рабочих мест, а не политикой». Безликие, один к одному, как агент Смит в «Матрице», алихановы, решетниковы и многочисленные никитины оказались людьми без биографии, - а следовательно, и в их компетентность можно только верить. Причём на слово.

Но проще всего понять бутафорство носителей "специальных политических знаний", глядя на приглашённых экспертов на телевидении, по радио и в газетах. Для миллионов людей Анатолий Вассерман, например, не шаржевый мудрец, сколоченный «на коленке», а настоящий интеллектуал, чьей цитаты достаточно для доказательства. В популярном телешоу на Первом канале можно услышать учёного-генетика, который доказывает, что повышение пенсионного возраста влечёт продление человеческой жизни до 100 лет, и настоящую ректора РГСУ и доктора экономических наук, утверждающую, что оформление женщинам пенсии в возрасте 55 лет суть оскорбление их женского достоинства.

С этим явлением прямо связана следующая, третья болезнь технократии – развитая пропаганда. Технократия выдаёт свою слабость не столько конструированием экспертов, сколько конструированием народной поддержки. В своём кругу технократы отрицают компетентность рядовых граждан, – в этом суть технократии, – но вовне они вынуждены позиционировать себя как власть лучших, воплощённую меритократию, а не как диктатуру. Тот же пример с пиар-кампанией за повышение пенсионного возраста показывает, что несмотря на готовность инициаторов реформы с математической точностью доказать её выверенность и исключительную необходимость, реформе нужна массированная пропагандистская поддержка.

Пропаганда требуется технократам не только в случае непопулярных реформ. Косметическое преображение Москвы при Собянине – кругом фестивали, парки и раздача призов – не должны оставлять у избирателя сомнений: городская власть в руках профессионалов. Но и здесь на пропаганду выделяются огромные бюджетные средства, только в 2016-2017 годах мэрия потратила на работу с "приручёнными" СМИ почти 20 млрд рублей. Программа реновации, которая, по замыслу мэрии, должна забрать у москвича плохое старое жильё и дать взамен хорошее новое, – и та потребовала забить эфир болтовнёй такой беззастенчивости, что даже спустя год люди не могут отойти от обещанного.

Наконец, в-четвёртых, технократия всегда пронизана презрением ко всем за пределами элиты - будь то неимущий или обыкновенный, средний мещанин. Летом 2017 года на закрытом совещании в мэрии, посвящённом той же реновации, вице-мэр Москвы Анастасия Ракова произнесла речь, наследующую записке ленинградских реформаторов из далёкого 1990-го: «Весь негатив подожжён оппозицией, он выдуман. К концу июля тему реновации надо погасить, должна остаться только тема, кто куда переезжает. А те, кто в программу не попал, будут локти кусать. Всегда надо делать что-то дефицитное, наш советский народ любит дефицит». По её словам, реновация - «это не программа улучшения жилищных условий, это программа уменьшения аварийного фонда. Улучшение жилищных условий только для очередников, пусть хоть десять семей в квартире живёт, хоть больные туберкулёзом». Сравните с Запиской: «Население должно чётко усвоить, что правительство не гарантирует место работы и уровень жизни, а гарантирует только саму жизнь».

Технократия играет на страхах элит, на фантазиях о голытьбе, которая не сегодня, так завтра придёт отнимать честно нажитое непосильным трудом. Здесь же она черпает моральное оправдание авторитарности своих методов - умным людям иногда приходится нарушать права глупых для их же блага. Этот социал-дарвинистский мотив превосходства технократии особенно откровенно формулировали идеологи развития стран третьего мира. Шведский экономист и нобелевский лауреат Гуннар Мюрдаль утверждал, что неграмотное и апатичное население бедных стран не способно отстаивать свои права и нуждается в силе внешнего принуждения; он наверняка приветствовал бы насильственную депортацию 20 тысяч жителей Уганды в 2010 году по программе Всемирного банка, нацеленную на более эффективное использование земель, если бы дожил до этого торжеств своих идей.
Дело за демократией
Перспектива преодоления наших общественно-политических недугов с помощью специально обученных людей, которым следовало бы передать власть, безусловно, соблазнительна - тем более что всеобщее избирательное право как будто бы всё меньше оправдывает себя. Но при ближайшем рассмотрении становится понятно, почему в развитых странах социальный прогресс идёт по пути распространения права голоса на всех и всё более прямого участия людей в политике, тогда как в бедных странах народам навязывается автократическая модернизация.

Попытки доказать, что общественное благо можно поставить в зависимость от компетентности тех, кто принимает решение, проваливаются. Но дело не столько в ошибочности доводов в пользу потенциала эпистократии или технократии, сколько в существенно неустранимом произволе власти немногих. То, что кажется компетентным, рациональным и эффективным правлением экспертов, в действительности всегда есть выбор шкалы приоритетов в пользу элит и в ущерб большинству. Даже если по дороге перепадает многим.

За соблазном размена широкого политического участия на технократию в действительности стоит не привлекательность последней, а чрезвычайный упадок демократии. Сведение понятия о демократии до электоральной процедуры с желательно чистым подсчётом голосов делает убедительными рассуждения об экзамене на доступ к избирательным правам и перевзвешивании голосов по принципу компетентности.

Постсоветские технократы настаивали на некомпетентности своих предшественников, хотя в любую эпоху аполитичный гражданин считает своего правителя самым достойным. «Там же не дураки сидят, мы-то с вами что? Специалисты разберутся» – можно было услышать и при Брежневе, и при Гайдаре, можно услышать и сейчас при Путине. Деполитизация в России зашла настолько далеко, что нам не кажется, что мы что-то потерям, отказавшись от политических прав.

Главный аргумент в пользу демократии всё ещё заключается в том, что мы должны иметь возможность влиять на решения, которые затем оказывают влияние на нашу жизнь. Да, в реальности демократические режимы всё чаще становятся инструментом в руках элит, механизмом выброса пара и введения масс в заблуждение, - но это значит лишь то, что в поиске путей общественного процветания нам стоит обратиться не к совершенствованию технократических моделей и самоустранению из политики, а к осмыслению кризиса демократии и поиску выхода из него.