ddd
Осень суверена
Глеб Кузнецов - о книге профессора Йеля, посвященной
"первой современной революции".
Каноничный взгляд на Славную революцию, случившуюся в Англии в 1688 году, - а именно ей посвящена блестящая книга Стивена Пинкуса, - очень прост. "Хороший" Вильгельм III Оранский, вняв стонам подвергающегося насильственной католизации английского общества, приплыл с женой своей Марией и бескровно выставил из страны ее отца - короля Якова II, кровавого палача, упыря и негодяя. Именно такой сюжет - с редкостным совпадением интерпретаций и трактовок - встречается в огромном пласте литературы от приключенческих романов Рафаэля Сабатини до вполне серьезных исторических книг.

Пинкус, профессионально специализирующийся именно на британской истории XVII-XVIII вв., подает революционную хронику совершенно по-другому. Яков II, человек тяжелой и сложной судьбы, - не больший, так скажем, упырь, чем все остальные; более того, многие его инициативы даже в конце правления выдают в нем деятельного, образованного, работоспособного монарха, пользовавшегося в свое время огромной популярностью. Его "вина" состоит, собственно говоря, лишь в том, что он хотел провести серьезную модернизацию общества и государства, ориентируясь на наиболее "раскрученный" на тот момент образец - французскую монархию Людовика XIV.

Сильная центральная власть, новая, подчиненная королю профессиональная армия, единое правительство, управляющее огромной империей, активная внешняя политика - просвещенный империализм, стремящийся к увеличению мощи и расширению территории. И, конечно, новые способы получения необходимых для всего этого денег - через централизацию торговли и унификацию налогообложения.

Пинкус отмечает и религиозные предложения Якова, основанные на полной религиозной свободе (возвращении гражданских прав не только католикам, но и крайним протестантам) при запрете на религиозные дискуссии. Любопытны две вещи: во-первых, многие из подобных идей отнюдь не были чужды Вильгельму Оранскому, свергнувшему Якова в ходе событий 1688-го, но уже в следующем году подписавшему Акт о веротерпимости, а во-вторых, из-за победы Славной революции католики "мастерской мира" получили всю полноту гражданских прав только через 130 лет в результате Билля о эмансипации (1829).

С точки зрения Пинкуса, Славная революция - это не мелодраматическое сказание о победе "нового" над "старым", а одна из многих историй о сопротивлении модернизации. Сам он, конечно, пишет про "конкуренцию модернизаций" - ему, в конце концов, надо продавать книгу в обществе, привыкшем к "хорошему" Вильгельму и "плохому" Якову, - но отмечает при этом, что в первых шагах "революционного" порядка не было изначально никакого образа будущего. Для объяснения произошедшего цитирует Эдмунда Бёрка: "Революция была совершена, чтобы сохранить наши старинные неоспоримые законы и свободы и ту старинную форму правления, которая только и является хранительницей законов и свобод. Самой идеи образования нового правительства довольно, чтобы наполнить нас отвращением и ужасом".

Это позволяет представить 1688 год с новой стороны: по сути, Пинкус подводит читателя к трактовке Славной революции в качестве процесса совсем не революционного. Наоборот, оказалось, что "пятая колонна" буржуазии и креативного класса - торговцев, газетчиков, мелких чиновников на местах, а также земельных олигархов средней руки - отвергла "просвещенный абсолютизм" сильной централизованной государственности, при помощи иностранной интервенции свергнув чуждого ей модернизатора. Этим людям не нужны были территориальные приобретения, им важнее было отсутствие торговых ограничений. Им не нужна была религиозная терпимость - они увереннее чувствовали себя в зоне понятных коммерческих интересов, а искренняя вера с ее всплесками репрессивности наносила последним куда больший урон, чем "техническая", номинальная религиозность. Им не нужна была новая армия или империализм ради "места в мире" - все это было дорогим и пока еще непонятным. Величие суверена и суверенитета для противников Якова II значило куда меньше, чем коммерческая привлекательность правового порядка.

Такая трактовка проводит неожиданную параллель между работой Пинкуса и книгой Джеймса Скотта "Благими намерениями государства", где американский антрополог показывает дефектность масштабных государственных модернизаций: они в большинстве случаев "страшно далеки от народа" и чудовищно упрощают окружающую их социальную реальность. Результатом, явленным, например, в коллективизации или градостроительстве по рецептам Ле Корбюзье, оказываются, во-первых, так и не реализованные положительные начинания, а во-вторых, травмированное общество, которое власть пыталась вогнать в лучшее будущее, не представляя себе особенностей настоящего. Тут стоит вспомнить и Симона Кордонского, критикующего российских реформаторов, руководствующихся обскурантизмом в духе "зачем изучать то, что отомрет в ходе усилий по очередному реформированию".

В итоге, все парадоксы Славной революции замыкаются не только на консервативную реакцию общества на модернизаторский проект, но и на авторитарный курс самого Якова II, отнюдь не собиравшегося считаться с чьими-то чаяньями и пожеланиями - монарх, с 1685 года просто не созывавший парламент, прибегал к диспенсационному праву с такой частотой, что это беспокоило не только аристократов, но и буржуазию. В итоге главным достижением 1688 года стало строительство этой четкой юрисдикции государственного порядка - в том числе в рамках контрактных, формально договорных отношений короля и общества. Городская буржуазия поняла, что если не будет четкого контракта, любой новый король рано или поздно захочет быть сувереном, перестраивать и реновировать все и вся (начав, естественно, с той же буржуазии) и вообще будет представлять угрозу "древним свободам и неоспоримым законам". Так появился "An Act declaring the Rights and Liberties of the Subject and Settling the Succession of the Crown" - Билль о правах 1689 года.

Что сделал Билль о правах? Он ввел простое, но действительно революционное правило: суверен перестал быть мистической фигурой, а деятельность английского короля стала чем-то вроде работы, на которую, конечно, можно было и устроиться - но с которой могли и попросить. Наряду с окончательным разводом "политического" и "религиозного" это и стало главным результатом Славной Революции.

Оттого, закрывая книгу и оглядываясь по сторонам, испытываешь не только чувство радости и гордости за то, что только что совершил путешествие в машине времени, заново "придумав" для себя Европу времен Локка и Гоббса. Еще одним ощущением оказывается признание "жизненности" и актуальности Славной революции для тех обществ, где по-прежнему в ходу либо "высокий модернизм" с его железными руками ведения человечества к счастью, либо консервативные страхи любых изменений с их тоской по "застойным" временам, притворяющимся "золотым веком". А ведь бывает еще и так, что обе характеристики существуют в одной и той же стране - у которой, видимо, свой 1688-й еще впереди.