ddd
КИРИЛЛ ТЕЛИН
РЕАНИМАЦИЯ СКАЛОЗУБА
Cиловики на вершине кастовой пирамиды
В своей посмертно опубликованной работе «Хозяйство и общество» немецкий социолог Макс Вебер, признанный классик социальных наук, писал: «Традиционным следует называть господство, легитимность которого опирается и полагается на святость издавна существующих порядков и властных господских полномочий». Применяя эту формулу к политическим режимам, окружающим нас сегодня, можно было бы заметить изрядное многообразие «святых» или «освященных» порядков – вернее, структур, которые воспринимаются в качестве естественных и неприкосновенных. В Казахстане, к примеру, чиновники порой не могут не указать на свою принадлежность к тому или иному жузу; в монархиях Персидского залива давно сохраняется династическая семейственность (и потому Аравия является Саудовской, а не какой-либо иной); в Индии до сих пор, вне зависимости от государственной политики, имеет значение кастовый статус. Однако наряду с этими действительно давними особенностями есть еще одна славная традиция, пользующаяся сегодня отменной популярностью, но нередко остающаяся за пределами нашего внимания. Речь, конечно же, о почтительном уважении к «силовикам» у власти.

По оценкам экспертов НИУ-ВШЭ, в частности, Юрия Нисневича, современная Россия переживает новый всплеск процессов номенклатуризации – постепенной герметизации властной группы и замыкания ее «в себе». Но сегодня на этот процесс накладывают отпечаток не только особые отношения россиян с государством (о привычке к этатизму писали уже многие авторы), но и резкий рост внутри государственного аппарата числа выходцев или представителей силовых структур. Как указывает Нисневич, присутствие «людей в погонах» в органах государственной власти после прихода к власти команды, возглавляемой нынешним президентом, по сравнению с 1988 г. увеличилось почти в 7 раз, а в высшем руководстве государства – почти в 12 раз. Нельзя сказать, что в этом тренде Россия одинока – опасения по поводу «секьюритизации» часто высказываются в США, Китае и других странах.


Образ сильного лидера, который, к тому же, имеет опыт личного противостояния коварным врагам, - бесспорно, один из самых популярных в политических технологиях, и обращение к нему не имеет никаких национальных границ. Его с разной степенью успешности реализовывали такие разные исторические персонажи, как Маргарет Тэтчер и Дуайт Эйзенхауэр, Шарль Де Голль и Майкл Дукакис, Мишель Аун и Владимир Путин. Однако нередко внимание к личным достоинствам отдельных личностей начинает – возможно, в силу их же собственных действий, - распространяться на целую профессиональную группу, и образ отдельного лидера сливается с коллективной сущностью того или иного сообщества. От железного Феликса до благородного чекиста – небольшой шаг, ровно как и наоборот; от преклонения перед харизмой недалеко до бюрократической лояльности. Особенности такой странной связи важны не только из-за анекдотичных порой деталей – но и из-за сохраняющейся актуальности.

Уроки истории-I: божественное, слишком божественное
Хотя история, как известно, - наука, которая никого и ничему не учит, ряд прошлых инцидентов, связанных с превознесением избранной группы над остальным обществом и предположением, что эта группа обладает неким тайным знанием, отличающим ее от других, способен прояснить многие современные особенности этого слепого преклонения.

Исторически первым примером такого рода явления, будет, конечно, чистая и незамутненная сакрализация власти. Вопреки распространенному мнению, сакрализация вряд ли была явлением всеобщим - или, во всяком случае, должна быть отделена от простого обожествления как такового. Опуская примеры шумерских или египетских жрецов разнообразных пантеонов, стоит коснуться, как минимум, опыта христианских священнослужителей как изолированного и привилегированного сообщества: в средневековой Европе грамотность [1] церковников и подчеркиваемая преемственность к римским традициям [2] давала религиозным структурам мощный инструмент для сплочения вокруг себя достаточно широких слоев населения. Фактическая монополия на образование не просто способствовала представлениям об избранности священников, но и на самом деле подтверждала и закрепляла это обособление – сотрудничество же с феодалами заставляло церковь задуматься о том, не пора ли наряду со стремлением в Царство Божие устраивать и дела земные.

Принято считать, что с середины XI века римское папство обретает такую мощь, что вступает в полноценный конфликт со светскими правителями – прежде всего, с императором Священной Римской империи. Широко известно выражение «хождение в Каноссу», ставшее символом покорности и покаяния: в январе 1077 году император Генрих IV прибыл в крепость, где находился Папа Григорий VII, чтобы просить у него прощения и права вернуться в лоно церкви, - ранее отлучение со стороны Григория, вызванное желанием императора назначать епископов, привело к восстанию, угрожавшему самой власти Генриха. Прощение было получено, власть была восстановлена, но священнослужители показали, какие политические возможности находились в их руках – и это было очень ярким уроком. Крестовые походы, борьба с еретиками, установление ленных отношений со светскими властями (будь то власти Англии или Арагона) – все это было повседневностью усиливающегося влияния церкви; характерный факт - Папская область, представлявшая собой, по сути, личные владения понтифика, за столетие 1178-1278 гг. увеличилась практически в пять раз.

Однако избранность церковников очень быстро вышла им же боком: бесспорно, формула «кто платит, тот и заказывает музыку» верна, но если людям не нравится репертуар, озлобленные взгляды обращаются именно к плательщику. Бесспорно, Папы Римские был одними из богатейших людей своей эпохи, но мелодии, игравшиеся церковью, отличались редкостным ханжеством, стяжательством и властолюбием: священники торговали индульгенциями, преследовали инакомыслящих и вообще вели себя как обыкновенные феодалы. Даже выдержав удар Реформации с ее революционными идеями, духовные власти не смогли ничего противопоставить Просвещению и централизованным европейским монархиям. К XVIII веку от могущества церкви остались лишь символические напоминания. В 1781 г. настал черед Папы Римского совершить свое «путешествие в Каноссу» - Пий VI пытался убедить австрийского императора Иосифа II не продолжать курс на секуляризацию; впрочем, с его преемником, Пием VII, не менее светские французы и вовсе не церемонились: взятый Наполеоном Рим был объявлен свободным городом, а Папа был перемещен под арест в Фонтенбло.
Уроки истории-II: корпорация "Наука"
Эпохи Ренессанса и Просвещения дали европейским реалиям новую неприкосновенную твердыню, сменившую церковь в вопросах обладания тайным знанием. Этой твердыней стали университеты – и по сей день значение университетского образования и его роль в выработке, среди прочего, государственного курса как превозносится, так и нередко подвергается справедливой критике. Вильгельму фон Гумбольдту, яркому интеллектуалу и большому реформатору в области образования, приписывают фразу «университеты ничем не обязаны правительству, наоборот, правительство всем обязано университетам» - и то положение, которого достигли деятели академической науки в некоторых государствах, говорит о том, что эта схема работает.

Уже в XVI-XVII веках на руководящих должностях в государственном аппарате европейских стран оказываются люди, прочно связанные с наукой. Томас Мор, автор «Утопии», становится лордом-канцлером Англии; Фрэнсис Бэкон был поочередно хранителем печати и генеральным прокурором; Исаак Ньютон был не только председателем Королевского общества, но и управляющим английским монетным двором. В Испании директором почтовой службы и министром финансов был Педро де Кампоманес, ученый, ставший грандом; в Австрии высокого положения достигали Игнац фон Борн и Вольфганг фон Кемплен. Прусский король Фридрих II, один из ярчайших правителей эпохи «просвещенного абсолютизма», за стремление организовать работу своего правительства едва ли не на научных принципах получил прозвище «короля-философа». Историк Павел Уваров отмечает, что к концу XVI – началу XVII вв. относится парадоксальное, на первый взгляд, усиление сословности научных рядов – выходцы из придворной элиты все чаще получают университетское образование, а наиболее образованные деятели получают дворянство и иные привилегии. Насколько это актуально сейчас, легко демонстрирует статистика: «усредненный» депутат Государственной Думы РФ закончил как минимум один вуз, а на федеральном уровне исполнительной власти высшее образование есть почти у 90% руководителей. В схожей степени это касается не только России; в итоге университетские коалиции наподобие Лиги плюща, объединяющей ведущие частные вузы США, или британской группы «Рассел», обретают качественно новые возможности влиять на процесс принятия государственных решений.

Возвращаясь к историческому опыту Нового времени, можно отметить и тот факт, что с каждым десятилетием в европейских странах усиливалось значение не только «образования высших достижений», но и народного просвещения; тот же заложенный Фридрихом рационализм позднее раскроется в максиме саксонского географа Оскара Пешеля, прокомментировавшего битву при Садовой: «это была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем». Система образования, в руках духовенства бывшая, среди прочего, инструментом поддержания собственного статуса и господства, превращается в орудие государственной политики и инструмент поддержания государственной мощи. Оттого французский социолог Луи Альтюссер позже назовет школу «идеологическим аппаратом государства»:

«вместе с [практическими] знаниями и навыками мы усваиваем в школе и "правила" хорошей службы, то есть приличия, необходимо соблюдаемые в зависимости от той должности, которую "призван" занимать в будущем всякий служащий согласно установленному разделению труда. Это правила морали, гражданского и профессионального сознания, (…) а в конечном счете, правила порядка, установленные господствующим классом»

Однако, наряду с движением «вниз», в направлении политически ориентированного просвещения масс, образовательный тренд специфическим образом фиксируется и на высшем уровне: кроме неформального ценза, требующего от руководителя отбытой университетской повинности, здесь появляются и различные «братства» и «общества», еще более обособляющие «выпускников» от всех остальных. В 1775 году в Колледже Вильгельма и Марии, выпускниками которого были Томас Джефферсон и Джеймс Монро, а также более четверти (!) людей, подписавших Декларацию независимости, было основано первое общество такого типа – братство «Фи Бета Каппа». За время его существования 17 участников стали президентами США и, внимание, более 130 (!) нобелевских лауреатов.

Братства до сих пор оказывают колоссальное влияние на американскую политику: согласно их статистике, 76% конгрессменов и сенаторов были членами братств, а в списке руководителей 50 крупнейших корпораций США к числу таковых относится 43; исследование Gallup показывает, что благосостояние «братьев» превышает уровень тех, кто не состоял в подобных обществах. К слову, аналог подобных структур, естественно, есть и Европе, хотя здесь они (за исключением, пожалуй, Германии) они не так распространены. При этом ритуальная часть вступления во многие братства напоминает еще одну новеллу, тесно связанную со сменой церковного доминирования университетским, - историю масонства и других тайных обществ.

Бесспорно, сегодня последнее замечание вызывает оправданный гомерический смех, - число людей, ради самолюбования рядящихся в нелепые костюмы, превышает любые допустимые рамки, и грань между всевозможными масонами, рыцарями и казаками трудно провести даже специалисту. Однако так было далеко не всегда – в противном случае внимание тех же духовных инстанций к сопротивлению незначительным обществам было бы явно чрезмерно (а число одних только папских булл и энциклик против масонства измеряется десятками); впрочем, уже к XIX веку тайные организации окончательно сменяют своеобразные публичные клубы и неправительственные организации («Ротари» и пр.), значение которых для общественной жизни продолжают доводить до абсурда лишь особо фанатичные конспирологи.

Уроки истории-III: сила и слава
К двадцатому веку, однако, относится не только расцвет университетского сообщества (по-прежнему сохраняющего свое влияние на рекрутинг элиты, но на глазах утрачивающего субъектность – этому посвящены работы об ангажированных интеллектуалах) или выстраивание бюрократического колосса. По сей день в разных странах мира, отличающихся друг от друга историей и культурой, привычками и устройством, происходит качественно новый ренессанс те самых «силовиков», которым посвящен настоящий материал. «Чекисты» и «морские котики», «Дельта» и «Альфа», «черные полковники» и тонтон-макуты – в разных обличьях силовой аппарат государства возвращает себе почти феодально-сословную мощь, и появление в иностранных языках калькированного термина siloviki – симптом, беспокоящий не меньше, чем берджессовский надсат.

Борьба за зоны влияния, гонки вооружений, две мировые войны, деколонизация - все это не могло не усилить позиции армии и силовых структур в государственном аппарате. По мнению Николая Силаева, именно к XX веку относится возникновение современных государств, обладающих "властью как способностью править, «прорастая» сквозь общество, регулировать все больше сфер жизни, вытесняя иные регуляторные механизмы"; естественно, что те, кто отвечал за принуждение и мобилизацию масс, играл в такой системе ключевую роль. Бюрократия, правоохранители и пропагандисты - парадоксальным образом, именно их, пусть и наряду с классом технической интеллигенции, возвел на пьедестал научный прогресс, шедший с правительством рука об руку.

Критик может заметить, что, вообще-то, вооруженные люди никогда из политики не уходили, и в каком-то смысле такое замечание будет верным: как пишет Дэвид Гребер, даже когда речь идет о свободном рынке, рядом обязательно стоит человек с ружьем. Но нынешнее положение силовиков все же отличается: современные спецслужбы появляются не при Тутанхамоне, а ближе к рубежу XIX и XX веков. Если же говорить не только о разведке и контрразведке, но и о таких феноменах, как «внутренние войска», «национальная гвардия» или военизированные «жандармы», то они появляются в нынешнем виде именно в двадцатом веке – для поддержания «порядка» не на границах отечества, а внутри этих самых границ. Иначе говоря, военное влияние в былые годы, будь то Гай Марий или шекспировский Кориолан, основывалось на харизме, меритократии или неформальной протекции; современные силовики охотно используют институциональный и структурный потенциал, который выделяет им государственное устройство.

Слово «структура» упоминается здесь не случайно: можно сказать, что то влияние, которым располагают силовики, выходит далеко за пределы их нормативных полномочий и опирается на иные элементы социального порядка – общественные установки и стереотипы, предубеждения и и мифы. Как в романе «Три мушкетера» письмо кардинала гласило «что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства», так и принадлежность к органам, допустим, государственной безопасности зачастую дает привилегии почти сословного уровня. Другой уровень секретности, неясные масштабы финансирования, отсутствие полноценного общественного контроля – все это потенциально является источником изрядного произвола. Социолог Симон Кордонский прямо называет представителей силовых структур членами «высокоранговых сословий»; его коллега из Санкт-Петербурга Вадим Волков указывает на схожесть государственных механизмов с «силовым предпринимательством» (хорошо знакомым россиянам по 1990-м), а в усилении государства замечает и потенциальный риск «приватизации» его деятельности:

Может показаться, что между силовым предпринимательством и правоприменением огромная дистанция, но на самом деле это континуум. Функция принуждения и контроля за исполнением решений перешла от одних организаций к другим — к государству.

Подобный тезис подтверждают сами представители силовых структур. В 2007 году руководитель ФСКН Виктор Черкесов в статье для газеты «Коммерсант» написал: «Война, о которой с растерянностью и беспокойством сейчас заговорили слишком многие,— это междоусобица внутри так называемого чекистского сообщества (…) воины начинают становиться торговцами». Хроники этой самой войны ведутся до сих пор – как и ее битвы; некоторые материалы готовят даже члены Совета по развитию гражданского общества и правам человека.
Cedant arma togae
Несмотря на то, что исследования последних лет показывают, что военные и милитаристские режимы могут приходить на смену как анархии, так и персоналистским автократиям, с ними связан и один печальный вывод: в среднем, они являются наименее устойчивыми из всех недемократических форм. Ольга Харитонова указывает, что «источником нестабильности военных режимов часто называют групповое сознание военных» и цитирует по этому случаю одного из наиболее известных исследователей авторитаризма Барбару Геддес: «военные режимы несут в себе источник своего разрушения». Таким образом, мы можем констатировать первую угрозу усиления силовиков: их корпоративная солидарность и встроенное подчеркивание собственной особости приводят к «приватизации» и захвату государства едва ли не стремительнее, чем при других конфигурациях политической власти. Частично с этим согласен даже процитированный выше господин Черкесов:

Падая в бездну, постсоветское общество уцепилось за этот самый "чекистский" крюк. И повисло на нем (…) реальные законы нашей профессии порождают многочисленные издержки. Безоглядно воспевать такое ремесло могут только дети младшего и среднего школьного возраста (…) Смешно после всего случившегося вставать в позу и говорить о себе как о "соли земли", об "элите элит"

Второй момент, призывающий общество и вправду «менять мечи на тоги», обращен уже не внутрь, а вовне: в стремлении к порядку, рационализации и устойчивости сами граждане могут полагать силовиков некой высокопрофессиональной силой, чье присутствие во власти необходимо. Такой же причудливый синдром прослеживается и в случае с опытными бюрократами – люди по неизвестной им самим причине считают последних носителями неких уникальных компетенций, а потому, к примеру, сомневаются в пользе люстрации.

В отношении разведчиков, военных и правоохранителей подобный миф неоднократно пытались развеять. Это делал служивший в MI6 Грэм Грин, который в романе «Наш человек в Гаване» описал разведчиков, принимающих чертежи пылесоса за зловещее супероружие; это делали Стэнли Кубрик в фильме «Доктор Стрейнджлав» и Сидни Люмет в «Системе безопасности», это делал Джозеф Хеллер в «Уловке-22». Журналисты и режиссеры, писатели и публицисты пытались показать, что даже «самым рациональным» свойственно ошибаться, и лишать общество права даже помышлять о возможности такой ошибки - значит своими руками создавать фашистский режим, где обывателю мерещатся лидеры со «сверхспособностями», еще и обладающие «тайным знанием». Даже в США с их разделением властей и системой противовесов это все чаще выражается в почти гуверовских призывах «доверять разведке» – и речь здесь даже не о Патриотическом акте, а, например, о недавней реплике конгрессмена-демократа Адама Шиффа, сказавшего, что новый избранный президент не просто может, но должен доверять разведке и должен полагаться на нее.

Сейчас, да и в перспективе подобная ситуация приводит к тому, что на политической арене с поразительной частотой появляются разномастные Скалозубы и Друбецкие, Гениалиссимусы и Перехват-Залихватские, и чехарда этих героев возвращает нас даже не в те достопамятные времена, когда Россия начинала примерять на себя мундир "жандарма Европы", а в откровенно феодальную пору. Симптоматично, что Николай Бердяев, написавший почти сто лет назад работу "Новое средневековье", во многом предвосхитил удивительный тип силовика:

Появился молодой человек в френче, гладко выбритый, военного типа, очень энергичный, дельный, одержимый волей к власти и проталкивающийся в первые ряды жизни, в большинстве случаев наглый и беззастенчивый. Его можно повсюду узнать, он повсюду господствует. Это он стремительно мчится на автомобиле, сокрушая все и вся на пути своем, он заседает на ответственных местах, он расстреливает, он наживается (…) В России появился вкус к силе и власти, буржуазный вкус

Вместе с такой властью к жизни возвращаются и другие некогда почившие феодальные мотивы. Идеи безусловной преданности суверену, необходимости "здорового протекционизма", естественности и небезобразности чудовищного материального расслоения - все это звучит из радиоточек или телевизоров в разных концах планеты. Путь в тысячу ли, написано в одном из трактатов Лао Цзы, начинается с одного шага - и, к сожалению, дорога в феодальную пропасть начинается там, где мы признаем за кем бы то ни было право бесконтрольно править с опорой на какие-то тайные знания.