ddd
Школа, бизнес и колхоз:
что для российской политики значит проблема-2024
кирилл телин
Фон: Николай Дубовский, "Зимний вечер"
Есть в российской публицистике жанры если не вечные, то в известной степени непреходящие: сатира (с которой пылкие державники ведут борьбу уже не первую сотню лет, обвиняя её то в распаде империи Романовых, то в растлении глиняного колосса прямо за железным занавесом), письма государю (обычно безответные, хотя на иные письма, пусть даже и не государю, отвечают диагнозом сумасшедшего) или, например, пространные некрологи (восхваляющие покойного за то, что таких больше не делают, хоть и при жизни говорили, что лучше бы и не делали). Однако главным из околожурналистских искусств, позволяющим получить если не приличную синекуру, то теплое место в пуле и свою долю медных труб, все-таки остаются оды и панегирики – и успех публициста на этом поприще зависит либо от последовательности стиля, упраздняющей всякую разницу между Колесниковым и Прохановым, либо от тонкости похвалы (ибо потенциал грубой лести заканчивается где-то между главой муниципального образования и вице-председателем регионального правительства). Недавно вышедший в «Московском комсомольце» текст Михаила Ростовского, несмотря на интригующее название «Конец эпохи Путина: как это будет», перемежает обсуждение грядущего политического транзита с честным, прямым, «говорящим правду в глаза» восхвалением архитектора будто бы уходящей эпохи, который «не может подвести свою страну» и своим строем «удерживает страну в едином состоянии».
Председатель колхоза
Удивительным, каким-то даже магическим образом текст Ростовского умудряется на небольшом, в общем-то, пространстве то и дело соединять противоречивые тезисы, облачая их в единую форму оптимистичного прогноза. «Путин не может не осознавать: связь его личного рейтинга и политической стабильности в стране является встроенной слабостью нашей политической системы», - пишет автор, и уже одного этого достаточно для того, чтобы обнаружить неприятную ошибку: в системе, скованной «ручным управлением», не может быть и речи о какой-то стабильности, как не может быть таковой в колхозе, председатель которого вынужден на постоянной основе, не зная ни сна, ни отдыха, наблюдать за выполнением собственных поручений, потому что без этого административного вуайеризма колхоз пойдет в разнос. Какие серьезные концепции стабильности ни возьми – будь то взгляды Гарри Экстайна и Теда Гарра, разработки Ури Розенталя и Майкла т'Харта или идеи Андрея Макарычева, - все они будут говорить о долгосрочной институциональной преемственности, широкой социальной базе демократических механизмов, предотвращении конфликтов и экономической устойчивости, но не о практиках «колхозного бдения», превращающего пресс-конференции Владимира Путина в фестиваль решения местечковых проблем, с которыми, видимо, не в состоянии справиться больше никто. «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний», - провозглашает Господь в Откровении Иоанна Богослова; ни в одной стабильной политической системе отдельное лицо не может и не должно высказываться подобным образом - для политической жизни сотворение кумира оборачивается не меньшим количеством проблем, чем для жизни религиозной. Ревнители казенного персонализма, безусловно, могут возопить «а как же Рузвельт, а как же Де Голль, а как же Людовик XIV и Сулейман Великолепный», но в каждом из приведенных случаев монополизированная архитектура l'etat c'est moi неминуемо становилась не только устойчивым оборотом в школьном курсе национальной истории, но и источником немалых проблем для общества.

В тексте Ростовского «ручное управление» совсем не отменяет стабильности, а составляет этакую безобидную её «слабость», которую, мол, сам национальный лидер и может исправить, ибо он, как указывает автор, неустанно пытается повышать «устойчивость системы» и «ради "сбережения и прирастания могущества России" готов пойти на любые жертвы – включая жертвы личного плана». Почему приносимые каиновы жертвы по-прежнему не очень хорошо конвертируются в неуклонно повышаемую, но все еще отсутствующую «устойчивость», остается неясным ровно до того момента, пока не понимаешь, что устойчивость находится в том же соотношении с культом личности, в каком крестик из известного выражения состоит с предметом нижнего белья: ты выбираешь либо одно, либо другое. Нельзя одновременно выжигать политическую конкуренцию, закручивая законодательные гайки и превращая в спектакль губернаторские выборы, - и заботиться о устойчивости; нельзя популяризировать максиму «если не Путин, то кот» - и рассуждать о том, что президент ради стабильности готов на жертвы личного плана. Почему с последними, кстати, нельзя было разобраться до 2024 года, тоже интересный вопрос – и на ум приходит тяжелая мысль о том, что политическая стабильность совсем даже не тождественна режимной благодати, о которой, действительно, печется каждый второй технолог и каждый первый «государственный деятель».
Когда уйдем со школьного двора
Второй крайне показательный момент в тексте «Конца эпохи…» случается, когда речь заходит о Медведеве: фигура последнего вообще до сих пор оказывается очень яркой иллюстрацией того, какие мифы существуют в головах отдельных людей, пытающихся рассуждать за все население (или как минимум за несколько его поколений). Ростовский, к слову, просто-таки с размаху наступает на эти эссенциалистские грабли – он с мрачной решительностью пишет, что «российское общество откровенно боится жизни без Путина, но признает необходимость сойти через пять лет с привычных рельсов», не замечая, что обе части этой формулы ложны чуть менее, чем полностью.

В интервале между 2008 и 2012 годами страну не одолевали апокалиптические настроения, не рвали на себе волосы губернаторы, а на Болотной площади стояли совсем не горестные плакальщики, ностальгирующие по безвременно ушедшему в правительство вождю. Ровно также и сейчас на лицах россиян не видна отчаянная решимость броситься в омут режимного транзита; большинство людей, если верить социологическим замерам, попросту равнодушно к столь высоким материям – и это важно понимать, когда ты начинаешь говорить об общественных чаяниях. Значительная часть «путинского большинства» - это люди с позицией «оставьте меня в покое», и если завтра покой и порядок им будет обеспечивать не Владимир Путин, а Сергей Иванов, в обществе не случится ни бунта, ни революции: просто несколько изменится частота восхваления конкретных фамилий на центральном телевидении, а экс-чиновникам придется писать статьи про «долгое государство Сергея Иванова». Как говорил в одном из интервью Захар Прилепин, русская история вообще статична, и в неизменности самого русского человека - залог его существования. Именно такой человек может десятки лет воевать за императора – а потом разбрестись по городам и весям, становясь то инспектором кавалерии РККА, то украинским гетманом, то вообще регентом Финляндии; именно такой человек может пребывать в уверенности, что Советский Союз будет до победного строить коммунизм – и нисколько не удивиться, когда это строительство оберется оглушительным развалом и «величайшей геополитической катастрофой»; наконец, именно такой человек может в 2000 году вместе со всеми задаваться вопросом «who is Mr Putin?», а через считанные годы доходить до реплик в духе «нет Путина – нет России». При этом на таких вот репликах совсем не надо ставить точку – неизменно не только равнодушие, но и насмешка: в истории России бывали времена, когда и Набережные Челны были Брежневым, а Рыбинск – Андроповым, да и между 300-летним юбилеем дома Романовых и отречением последнего его представителя, помнится, не прошло и четырёх лет. Культ отдельно взятой личности исчезает быстрее, чем появляется, - как бы долго он ни существовал как любимый лейтмотив отечественных управленцев.

«Реальная история медведевского президентства гораздо более драматична, - пишет Ростовский, начиная еще один пассаж о неизбежной «роли личности в истории», - готовность [отдать власть] продлилась до момента, когда Путин пришел к твердому убеждению, что новый президент не тянет». Есть в такой картине мира, рисующей беззащитному читателю благородного подвижника, решившего вернуться «на галеры» ради народного счастья, какой-то неприятный дефект: то ли откровенное противоречие с Конституцией, согласно которой источником власти и носителем суверенитета является не национальный лидер, а все же многонациональный народ, который насчет «тянет или не тянет» как-то забыли спросить, а скорее поставили перед фактом, - то ли дерзки прямая констатация того, что решает озвученный вопрос всего-навсего один человек. В этот момент страна начинает напоминать уже даже не колхоз, а какую-то провинциальную начальную школу, где учеников пытаются приучить не только к оценкам, но и к тому, что учителей может быть больше, чем один, - но спустя некоторое время прежний незабвенный руководитель решает вновь преподавать все дисциплины, поскольку, во-первых, единственный помнит все уроки ленинградских улиц, а во-вторых, новые педагоги «не тянут». На самом же деле «новые не тянут» означает одно только нежелание старых коллег и учеников меняться - что опять же не имеет ничего общего со стабильностью, подразумевающей необходимость меняться и адаптироваться. Но даже в пору президентства Медведева шанс создать внутри политической системы новые центры силы не был использован: одни по инерции «передавали это Владимиру», другие активно высмеивали нового президента, не замечая того, что возможность публично высмеивать политиков сама по себе является неплохим достижением…в результате российская политика 2019 года напоминает парад детсадовцев, то играющих в технократа на детской площадке «технопарков», то рассуждающих о «росте субъектности парламента» в голубых чулочках и подтяжках. Два десятилетия всей стране вбивали в голову, что политик в России только один – а теперь на безрыбье устраивают костюмированный спектакль с жеребьевкой, кому же из раков придется в роли верховной стерляди метать икру.
ЗАО "Федерация"
Несколько лет назад политолог Илья Матвеев написал яркую и честную статью, описывающую государственный строй современной России в терминах весьма специфического корпоративизма, - и эта отсылка является, вероятно, последним замечанием, которое следовало бы сделать в толковании текстов о проблеме-2024, включая опус г-на Ростовского. Дело в том, что с точки зрения такой перспективы все наши шаманские представления о «сильной руке», «исторических речах» и «долгом государстве» - не более чем продукт незамутненного коммерческого брендирования, эффективной рекламной работы и периодических пиар-акций, призванных скрыть, что российская версия елбасы – всего лишь фронтмен непубличного «кооператива», что все разговоры о великодержавии – эвфемизм для «роста стоимости бизнес-активов», а политические декларации о конфликте с Западом ничуть не противоречат использованию западных же технологий или выводу активов во враждебные и неустанно обличаемые западные страны. Действительно, непросто сохранять серьезное лицо при обсуждении «суверенитета» и «сверхдержавности», когда в 2017 году твои нефтегазовые компании не могут разрабатывать шельфовые и другие «тяжелые» месторождения без иностранных технологий и оборудования, когда к 2019 году у тебя почти убито аграрное семеноводство, когда твои банки зависят от зарубежного кредитования, а промышленное импортозамещение тормозится либо отсутствием российских аналогов западной техники, либо их низким качеством. При этом не только Матвеев, но и другие исследователи справедливо отмечают – если в 2000 году в стране не было ни одного долларового миллиардера, то к 2004 их стало 36, к 2016 году - 77, в 2019, несмотря на кризис и санкции, – 98. Для этих людей «вставание с колен» и «план Путина», несомненно, никогда не были досужими разговорами, став вполне осязаемыми переменами к лучшему; и, надо полагать, ровно эти же люди обеспечивают высочайший уровень оттока частного капитала из страны (67,5 млрд. $ в 2018 году) и соответствующий ему уровень офшоризации (до 50% от ВВП).

Несмотря на то, что эту непубличную сторону российского режима невозможно представить и обосновать широкой общественности, без обращения к ней, конечно, невозможно делать какие-то выводы об отечественной политике. Модель «хороший царь – плохие бояре» (или, в более современной версии, «товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка») сохраняет популярность, пожалуй, лишь среди самых упорных эскапистов; от остальных все труднее утаивать разницу между реальностью и декларациями, а потому, например, арсенал телевизионной пропаганды судорожно переключают на осуждение любых волнений, бунтов и митингов, будь то венесуэльские протесты против Мадуро или негодование французских gilets jaunes. Для защиты глубоко приватизированного бизнеса под названием Russia Inc. сгодятся любые тезисы, кроме, как говорится, апрельских (не зря столетний юбилей Октябрьской революции российской властью оказался просто проигнорирован – во-первых, сегодняшним правителям нечего о нём сказать, а во-вторых, даже заикаться о таком кажется не меньшей крамолой, чем осуждение самодержавия). Что уж тут говорить об обсуждении режимного транзита: вполне естественно, что удобнее свести его к разговорам о решении Владимира Путина, нежели к обнаружению позиций элиты – хотя бы потому, что в представлении огромного количества людей все власть предержащие к фигуре президента и сводятся. В этом, собственно говоря, суть фронтмена и состоит: Си Цзиньпина знает даже тот, кто в жизни не слышал о шанхайском горкоме КПК, Джастин Трюдо все ещё играет роль туристического аттракциона наподобие конной полиции, и это мы еще обошлись без упоминания Эммануэля Макрона и Энрике Пенья Ньето.
Заключение
Безусловно, чрезмерная драматизация "проблемы-2024" напоминает традиционные фокусы российской как-бы-либеральной оппозиции, которая с упрямым постоянством делит шкуру неубитого медведя и тасует между своими участниками будущие министерские посты в надежде на то, что уж в следующем-то квартале российский режим непременно рухнет. Постсоветская политика вообще уже не раз показывала, что на каждый фортель в украинском или киргизском стиле найдется относительно спокойный транзит в стиле Туркмении или Узбекистана, а траектории трансформаций больше зависят от конкретных обстоятельств, нежели от чьих-то идеалистических или прогрессорских убеждений, - а в список этих обстоятельств входят не только решения действующих политиков и реакция на них оппозиции, но и уровень социальной депривации, состояние экономики, масштабы политической активности или, напротив, апатии. И хотя минувшие десятилетия показали, что запасы прочности у нашего режима велики почти так же, как запасы народного терпения, при всем оптимизме не стоит забывать - упрощать возможное будущее или попросту делать ставки на то, какие из этих запасов исчерпаются первыми, не просто напрасно, но и безответственно.