ddd
Кирилл Телин
Детская боязнь левизны
Несмотря на многолетнее пребывание страны без конкурентной политической повестки, граждане России продолжают бояться «радикальных» идей, то и дело сбиваясь в кучный лагерь центризма. Националистические лозунги с правого фланга и оглашаемые инициативы «слева» отчего-то пугают людей, что, правда, не мешает некоторым политикам паразитировать как на этих идеях, так и на общественных комплексах. «Новая Республика» пытается разобраться, стоит ли страдать детской боязнью левизны – или пора перестать бояться собственной тени.

За последние дни Андрей Мовчан – колумнист, финансист и руководитель экономической программы Московского центра Карнеги – несколько раз, подобно многим другим авторам, прокомментировал программу Алексея Навального. Сначала Мовчан в довольно резких тонах обозвал политика популистом, а его идеи обозначил как «набор деклараций для мифического народа»; позже, обращаясь уже к общественной реакции на исходную свою критику, экономист предостерег Россию от «идеологии войны, передела и раздачи», отождествил справедливость с завистью, а на закуску предложил «опереться на активные классы – промышленную элиту, финансовые круги, предпринимателей», даром что в отсутствии влияния последних современную Россию как раз-таки трудно заподозрить.

Мовчан посоветовал видеть в шанс в том курсе, который реализовывали «Южная Корея, Тайвань, Греция, Португалия, Испания», - подборка довольно разнородная, а общей ее характеристикой является, увы, то, что все эти кейсы для России не подходят от слова «совсем». Обрушить уровень жизни россиян до уровня Кореи и Тайваня 1960-х гг., конечно, вполне в духе «шоковой терапии» a la Gaïdar nouveau, но есть риск, что граждане на повтор такого эксперимента не согласятся; Греция уже в 1990-е к стремительно разбухавшему долгу (22,5% ВВП в 1980 году, 73,1% в 1990; 111% в 2000) добавились хронический дефицит бюджета и кризис платежного баланса. Португалия же с Испанией – примеры куда более манящие, но вот ведь нюанс: рассматривать оба случая без «левой повестки» примерно то же самое, что производить мобильные телефоны без батареи питания.

У истоков португальского успеха стоял, напомню, Мариу Суареш – один из лидеров, о ужас, Социалистической партии и убежденный левоцентрист, одинаково далекий как от рыночного идеализма обнимающих народ «невидимых рук», так и от коммунистического угара. Забавно будет выглядеть и испанский транзит, лишенный Социалистической рабочей партии, - в период с 1977 по 2011 год на 10 выборах она ни разу не получала менее трети мест в национальном Конгрессе депутатов и на протяжении 21 года была правящей партией. Так что когда Мовчан на голубом глазу пишет, что единственный шанс России – «в появлении единого интеллектуального фронта, обучающего общество базовым правилам обеспечения прогресса», в этом трудно не заметить определенного лукавства: эти самые правила объявляются экономистом чуть ли не частной собственностью «правых», окруженных враждебной завистливой толпой.

Эта маргинализация оппонента особенно примечательна в текстах автора, призывающего к «консенсусу». Приведу еще ряд цитат:

«левый поворот быстро становится ловушкой – общество, наученное видеть во всех проблемах внешних виновных, теряет способность к рефлексии, привыкает к иждивенчеству» (2015 год);

«Из исторического анализа более или менее очевидно, что именно либерал-демократы, приходя к власти, дают странам толчок к прогрессу» (2016);

«Я буду критиковать любую левую программу, в полном соответствии с моими убеждениями» (2017).

Словом, «левые» идеи априори плохи просто потому, что они «левые», а вот правые рекомендации – это прогресс, либерал-демократы, процветание и всеобщее счастье с подарочным томиком Айн Рэнд в каждой гостиничной тумбочке. В представлении Мовчана даже реформы Гайдара не были правыми, потому что они-де «выродились в удовлетворение интересов крупных групп», отчего читатель может вообразить, что где-либо правые реформы в это не «вырождались». Зато в представлении Мовчана «Россия застраивается домами для нищих» (при том, что среднему россиянину для покупки средней квартиры нужно на протяжении семи лет откладывать всю свою зарплату, - а москвичу на протяжении четырнадцати), «тысячи компаний без приезжих не найдут работников» (стоит напомнить, что, по данным ВШЭ, средний трудовой мигрант получает 30 тысяч рублей – для бизнеса это почти те же затраты, что при найме граждан РФ) – а лечить все это следует очередным снижением налогов, тэтчеризмом и рейганомикой. То, что и тэтчеризм, и рейганомика обернулись долгами, бедностью и возросшим неравенством, видимо, проходит по разряду мелочей, которые легко парировать очередной нелепой апелляцией к китайскому или корейскому опыту.


Рональд Рейган подробно объясняет образованным американцам план сложной налоговой реформы
Здесь начинается самое интересное - отказывая целому флангу политического спектра в праве на голос, Мовчан объясняет его популярность характеристиками страны в целом: Россия объявляется «пассивной, до крайности конформистской, с разрушенной горизонтальной коммуникацией и погашенной индивидуальной активностью, полностью обращенной в прошлое, признающей «правильными» только два источника дохода – пожалование начальником и воровство, ценящей силу и презирающей эмпатию во всех формах». В этом правом эссенциализме «эх, народец нынче хилый» экономист не одинок. Помнится, Петр Авенмсье «Я никогда не был левым, всегда крайне отрицательно относился к левым, всю жизнь ненавидел новых левых» - писал, что у «непобедимого вируса (левизны, разрушения, социализма)» три причины: «неудовлетворенные амбиции, лень и страх». Это только два драконьих зуба в российской почве - кроме них, есть еще Леонид Ионин и Игорь Яковенко, Анатолий Стреляный и Тина Канделаки, Константин Боровой, Илья Варламов и многие другие. Оказывается, что для «левой повестки» в России нет ни объективных причин, ни подобающего места в общественной дискуссии – зачем, мол, болезных обсуждать.

Получается, что проблемы с неравенством и расслоением, вернувшимися на уровень 1905 года, — это иллюзия, мираж, который уводит нас в сторону от «прогрессивных» идей. Получается, что замороженные теперь уже до 2020 г. пенсионные накопления, 22 миллиона людей за чертой бедности, фактическое отсутствие профсоюзов, закредитованность и расцвет умилительно рыночных микрозаймов, как и модальная (т.е. самая распространенная, самая часто встречающаяся) зарплата на уровне 350$, — это «антибуржуазный ресентимент интеллектуалов», и только. Однако придется разочаровать перечитавшую Норберта Больца публику: если общее неравенство ещё может населением восприниматься или не восприниматься, то проблемы собственного бесправия и бедности игнорировать трудно даже любителям «соловьиного помета».

Но вернемся все-таки к консенсусу, который предлагает Мовчан вместо злобного оскала red under the bed. «Старые элиты и структуры получали возможность мягкого выхода, частично сохранялись, - начинает финансист, - реформы опирались на активные классы – промышленную элиту, финансовые круги, предпринимателей (…) силы, пытавшиеся доминировать со своей повесткой, отметались на периферию». Не очень понятно, правда, чем эта картина отличается от наблюдаемой сегодня ситуации: трудно заподозрить в отсутствии активной финансово-промышленной «элиты» страну, находящуюся в пятерке лидеров по числу долларовых миллиардеров, но по ВВП на душу населения занимающую то ли 49-е, то ли 52-е место в мире. Возможность мягкого выхода у нас тоже неплохо представлена: иногда, чтобы снять с должности министра, его приходится делать вице-премьером. А уж про разномастный полуостровной консенсус в последние три года не говорил, наверное, только ленивый.

Политика же, проводимая этим существующим (и предлагаемым в версии 1.1.) консенсусом, «левой» не является и не являлась. Какую инициативу российских властей можно так маркировать, «майские указы»? Их смысл лежал в совершенно иной, отнюдь не идеологической плоскости. А вот плоская шкала налогообложения, пенсионная реформа, монетизация льгот, реформы в области здравоохранения и образования – все это решения скорее «правые», взятые из арсенала «сокращать и перекладывать». Логика приватизации и МФЦ, налоговых льгот, территорий опережающего развития или свободных экономических зон не позволяет упрекнуть власть в «болезни левизны», а вот в капиталистическом алармизме легко улавливается другая детская хворь – боязнь самого слова «левый», использование его как ругательства или клейма, призванного уничтожить соперника.

Сбитая критическая оптика не позволяет Мовчану отделить популизм от левизны так, как это пытается делать, например, Владимир Мау. Для Мовчана нет разницы между «левизной» и этатизмом, между «левизной» и пустыми обещаниями, между популизмом и социальными инициативами, наконец. Для сторонника «естественной регуляции рынков», предлагающего идеи XVIII века веку двадцать первому, это не слишком удивительно, но от того не менее плоско. Михаил Пожарский недавно очень удачно напомнил, что разница между левыми и правыми фанатиками не слишком велика: и среди последние «есть те, кто вслед за Ротбардом убежден, будто можно просто сломать все "неправильное", и на пустом месте тут же вырастет Эдемский сад». Предложения Мовчана именно таковы: заставь замолчать поганых «левых», и тут прилетит волшебный финансово-промышленно-предпринимательский консенсус на голубом ооновском вертолете с положенными в высокой теории эскимо.

В итоге неоправданные ожидания от любимых идей и безмерные страхи, связанные с идеями нелюбимыми, возвращают зрелого, казалось бы, человека в самое настоящее детство, - а взгляды его превращаются в сказочный набор общих слов и немалого числа страшилок, чтобы пугать ими людей, собравшихся у костра российской публицистики. Детские болезни у взрослых все еще удивительны – и детская боязнь левизны тем более.