ddd
Кирилл Телин
Российский пациент,
или почему нам не грозит популизм
В последнее время обсуждение российской политики не обходится без упоминания популистского тренда: руководствуясь вполне реальными успехами популизма в западноевропейских странах, политтехнологи и эксперты прогнозируют схожую волну и в отечественной политике. В этом предположении есть немало привлекательного для обывателя, чувствующего себя заинтересованным в активизации политической жизни, пусть даже и в форме популистских баталий. Тем не менее, предположению этому не суждено сбыться как минимум по двум причинам: во-первых, российская политическая система уже пережила период заигрывания с популизмом, а во-вторых, сама архитектура российской политики, выстроенной на китах управляемости и подконтрольности, отрицает едва ли не любую возможность косметического «евроремонта» - в популистском ли направлении или каком-то ином.
23 февраля 2012 года под аккомпанемент нулевой температуры и легкого московского снега на стадионе «Лужники» разыгрывалось удивительное для российской политики представление. Стремительно возвращавшийся на пост президента страны Владимир Путин, собравший на крупнейшем стадионе 130 тысяч своих сторонников, выступал в неожиданном для себя амплуа – не холодного «силовика», укрепляющего вертикаль, не «крепкого хозяйственника», выводящего страну из кризиса, а эмоционального, зажигающего толпу популиста. Несмотря на то, что Путин впервые шел на выборы от конкретной партии [«Единая Россия»], а не в качестве самовыдвиженца, получалось неплохо. «Мы любим Россию?», - задавал риторический вопрос кандидат; «Дааааа!», - отвечала толпа. «Мы с вами народ-победитель, - продолжал прежний и будущий президент, - главное – чтобы мы были вместе (…) Битва за Россию продолжается, победа будет за нами!».

В политической истории России еще не было такого единства популистских формы и содержания. О «народе», конечно, порой вспоминали, но, в основном, с высоких трибун и во время торжественных обращений; митинги с участием первых лиц также случались, но так давно, что это уже казалось неправдой. Здесь же, будто в ответ на оппозиционные манифестации декабря-2011, власть решила переиграть соперника в буквальном смысле на его же поле: то, что началось 4 февраля с парада подмосковных бюджетников на Поклонной горе, развернулось во всю ширь многотысячными мероприятиями с участием самого Путина. Более того, 4 марта 2012 года, сразу по завершении голосования, на Васильевском спуске состоялась еще одна встреча «кандидата-победителя» с избравшим его «народом», на которой по щеке Владимира Владимировича и вовсе пробежала скупая слеза. Кто-то объяснял это чувством, кто-то – холодным ветром, но никто и не думал тогда, что слеза эта выражала не только трепетное единение власти с народными массами, но и прощание с популизмом, столь безвременно посетившим российскую политику и не менее стремительно ее покинувшим.
Зиц-популизм
Действительно, президентская кампания 2012 года неожиданно для россиян обернулась порцией чувств давно забытых, если не заброшенных. На передовую предвыборной агитации был брошен «рабочий класс» (на чьём «горбу все держится»), в одночасье объединивший всех нелиберальных россиян и в лице рабочих «Уралвагонзавода» выступавший за то, чтобы «отстоять стабильность». Ткачихи, не хуже заводских представлявшие «лучших людей страны и соль земли», стали называть лидеров страны «папой и мамой». В моду вернулись массовые митинги, пусть и в поддержку действующей власти. Словом, после намеренного «выжигания» политического поля в середине нулевых, выразившегося и в отмене губернаторских выборов, и в отказе от смешанной электоральной системы в пользу пропорциональной, и в повышении избирательного барьера, российские власти будто бы сделали шаг то ли назад, в массовые представления «лихих 90-х», то ли в сторону – в направлении западного популистского тренда. Надо заметить, впрочем, что еще до этого поворота – явления, как мы заметим далее, исключительно временного, - в России уже был популист, едва ли не опередивший своим появлением все зарубежные аналоги. Речь, конечно, о Владимире Жириновском и его партии, уже в 1993 году вызывавшем у наблюдателей реакцию в духе «Россия, ты одурела», - то есть ту самую реакцию, которую сегодня вызывает у американских либералов Дональд Трамп, а у западноевропейских политиков Виктор Орбан или Ярослав Качиньский. Но Жириновский был словно создан для того, чтобы продемонстрировать: и либеральная демократия, и популизм являются для россиян не более чем досужей потехой, ничего серьезного за всем этим нет и быть не может; оттого считать его действия показательными и характерными нельзя. Напротив, со времен «дозволенного» и маргинального популизма Владимира Вольфовича стало понятно – серьезного романа с таким политическим стилем у России быть не может.

Даже популистский всплеск шестилетней давности оказался не более чем «встречным палом», направленным на подавление оппозиции её же оружием. Ах, вы говорите об интересах народа – так мы покажем вам народ! Вы выводите на площади десятки тысяч людей – мы выведем сотни! Вы стремитесь выставить власть инопланетянами, чуждыми простому человеку, - мы выставим чужими вас, «креаклов», и представим настоящий «рабочий класс», объединивший вокруг себя народ! Уже инаугурация президента, прошедшая всего через несколько месяцев после неожиданного популистского бума, продемонстрировала возврат к прежнему формату взаимодействия с обществом: перекрытые улицы, торжественное собрание «лучших людей города» в Большом Кремлевском дворце и трансляция шествия президентского кортежа по опустевшей Москве ярче всего демонстрировали тягу российской власти к изоляции собственного авторитета от каких-либо внешних факторов, включая общественное мнение. Стоило утихнуть оппозиционным митингам, как зачахли и провластные мероприятия; российский режим вернулся в свое нормальное состояние – как когда-то властную триаду формировали «православие, самодержавие и народность», так новую формулу составили «контроль, стабильность и управляемость».

Именно эти черты не позволяют относиться к современному желанию российских политтехнологов вписать страну в глобальный популистский тренд не иначе, как с иронией. Конечно, стереотип «догоняющей модернизации» крепко въелся в головы многих отечественных интеллектуалов, и многим не хочется оставлять Россию в стороне от коллективной моды, какой бы эта мода ни была, - но, прыть, заставляющая впихивать страну в уходящий поезд мирового популизма, во-первых, кажется, несколько запоздалой, а во-вторых, заслуживает лучшего применения. Ведь для «популистского поворота» в России есть как минимум одно препятствие - сама природа современной российской политики.
Популистский Sonderweg
Природа эта заслуживает особого внимания.

С одной стороны, как и было отмечено, на протяжении последних десятилетий характерной чертой отечественной политики являлась вещь, полностью противоположная основным посылкам популизма, - она основывалась и основывается не на политизации и мобилизации граждан, а наоборот, на старательном исключении их из политики под лозунгами «технократии», «высоких рейтингов власти» и «референдумных выборов», превращавших любое голосование в выбор между одобрением или (существенно реже) неодобрением действий власти – без какой-либо возможности представить этим действиям альтернативу. Даже возвращение губернаторских выборов – и то было обернуто в такое количество страховых условностей, что разговоры о «народовластии» до сих пор выглядят малоприличными: там, где есть прямое голосование избирателей, существует надежный «муниципальный фильтр» и институт назначаемых «исполняющих обязанности», там же, где главу региона выбирает парламент, последний и вовсе выбирает из кандидатур, согласованных с президентом страны. Все это не значит, что популистские всплески в их протестном, оппозиционном понимании в стране невозможны, – в последнее время россияне как раз регулярно наблюдают, что они вполне вероятны, - но критическим условием для них является именно что «потеря управляемости» и подчеркиваемая провластными экспертами «дестабилизация». Такие ситуации могут быть связаны с неудобными решениями, делегированными в регионы кем-то свыше (примером чего являются провалы «блока единороссов и беспартийных» на нескольких региональных кампаниях, обусловленные пенсионной реформой), с дефицитом ресурсов, с неадекватным (в силу разных причин) отдельным руководителем – но все эти случаи считаются режимом как «ненормальные» исключения, требующие корректировки и немедленного исправления. Следовательно, и популистские тренды, возникающие «стихийно» или, лучше сказать, нечаянно, воспринимаются ровно так же – их надо обуздать, нивелировать, сгладить или, на худой конец, формально возглавить, став на время не просто «национальнее националистов» или «западнее Запада», но и большими популистами, чем сами популисты. При этом такое руководство никогда не превращалось в что-либо серьезное, зависая в сфере публичных высказываний и демонстрации виртуальных «симулякров», - скажем, «технократическая» революция, о которой также нередко говорят в последнее время, уже привела к выхолащиванию в России самого понятия «технократов»: таковыми по неизвестным причинам считаются и Антон Алиханов, и Александр Бречалов, и Андрей Клычков. Чтобы быть технократом, достаточно называть себя таковым; то же самое случается и с «националистами», «консерваторами» или «западниками». Римские ораторы учили сограждан «быть, а не казаться»; российский режим исправно проповедует ровно противоположную максиму.

Это приводит нас к другой стороне российской политики – за те же самые десятилетия, когда конкуренция в ней стремительно двигалась в направлении нулевых показателей, режим демонстрировал исключительную способность к оппортунистической трактовке любого приёма и инструмента, от технологий до идеологий. Российские власти легко встраивались в формат транслируемой инаугурации, «прямых линий» с народом и показательных шоу с участием первых лиц (чего стоят подводная охота на амфоры или полёт со стерхами!) – и при этом демонстрировали поразительную гибкость на идейном фронте. Одной рукой проводя либеральные экономические реформы, другой власть умудрялась «национализировать элиту»; «русский мир» спокойно соседствовал с цивилизационными размышлениями, «генетическим кодом» и гражданским патриотизмом; даже патронирующие проект российской нации руководители в то же самое время спокойно называли себя «русскими националистами». У «Единой России» на такие случаи вообще были припасены особые «крылья» партии – и поэтому партии ничего не стоило, объявляя себя «консервативной», на выборы выходить «с правой, либеральной повесткой». Такого рода прагматизм власти даже внушал определенное уважение, какое вызывают высокий профессионализм и исполнительское мастерство, - даже если речь идет о способности «переобуваться на ходу»; тем более что подобная эквилибристика умело прикрывала (и прикрывает) действительный характер российского режима – в котором куда больше от корпоративизма или электорального авторитаризма, чем от «демократии с прилагательными». Иными словами, вся идеологическая гуттаперчивость не означала отсутствия у режима концептуального ядра – просто это ядро не принято, да и нельзя было демонстрировать публично.

Вместе с тем, такая всеядность порой давала неожиданные всходы: когда заигрывание с отдельным сюжетом слишком серьезно воспринималась руководителями на местах или кооптированными оппозиционерами, джинн стремительно вылетал из своей бутылки – и возвращение к «стабильности» нередко требовало больших усилий со стороны тех, кто выпустил его на свободу. В 2005 году партия «Родина» выпустила знаменитый ролик с лозунгом «Очистим Москву от мусора» - и уже на следующий год случились беспорядки в Кондопоге, всплеск популярности случился у «Русских маршей», а уже в 2010 националистический шайтан устроил такие волнения на Манежной площади, что игнорировать проблему было просто невозможно. Позже на объявленную Владимиром Путиным «национализацию элит» очень удачно легла крымская ирредента, но спустя считанные месяцы властям пришлось объяснять, почему «русская весна» на черноморском полуострове совсем не похожа на тот же сезон на юго-востоке Украины, и почему возвращение Симферополя в Россию совсем не тождественна присоединению Донецка и Луганска – ситуация снова «выползала» из-под контроля, и трудно было не видеть в этом последствия действий самой власти.

В таких условиях заигрывание с «популизмом», по-прежнему допускаемое некоторыми руководителями как временная мера, подобная кампании 2012 года, может оказать ему медвежью услугу. В том случае, если кто-то из «карманных» или маргинальных оппозиционеров, а то и региональных руководителей, присланных «выправлять» проблемное положение на местах, чересчур увлечется игрой в «возвращение блудного Народа», последствия этого вполне могут быть неконтролируемыми, а потому опасными. Ведь исключение, на которое у режима хватает оперативности и ресурсов, кто-то может принять за правило – и это повлечен за собой кризис неожиданной перестройки всей системы политических отношений, которую так долго выстраивали в направлении, популизму прямо противоположном. Тот же кейс Приморья, где присланный в край Олег Кожемяко, эксплуатируя имидж «своего», активно ходит в народ и противопоставляет себя далёкой Москве как «коренной дальневосточник», потенциально может стать триггером для того, чтобы и в других регионах страны избиратель ощутил свою «особость» и потребовал такого же «специального» подхода – в таких условиях недалеко и до озвучивания требований децентрализации, усиления региональных полномочий и даже местного самоуправления. Злоупотребление тем или иным приемом, включая популизм, может создать у граждан впечатление не «отдельного случая», а «общей практики» - меж тем именно такого перехода российский режим не может себе позволить.

Трудно представить, что отечественные руководители в массовом порядке отвергнут прежние стандарты общения с собственным населением (типовые СМИ, митинги пятисотрублевых бюджетников и проч.) в пользу реальной социальной мобилизации. Ведь, во-первых, такая общая практика будет означать необходимость перейти к форматам работы, сегодня используемым скорее несистемной оппозицией, - митингам, пикетам, ярким выступлениям для неопределенно широкой публики и так далее, - что, безусловно, означает отказ от прежнего их высмеивания и маргинализации («хахаха, посмотрите, как мало людей, хахаха»). Во-вторых, полноценный популистский тренд будет связан с необходимостью опоры на сильных харизматичных спикеров, которые при этом не будут черпать собственную убедительность в авторитете власти, как сегодня делают все без исключения «яркие лидеры». И то, и другое представить почти невозможно – на протяжении многих лет нас приучали к тому, что значимым и веским словом (и соответственно, политическим весом) обладают лишь те, за кем стоит статус «пехотинца», «крепкого хозяйственника», «надежного руководителя» и проч.; представить, что теперь это правило сменится мобилизацией людей на площадях невесть откуда взявшимися популистами, может только опытный фантаст. В конце концов, даже при наличии воли и державно скрепленного решения на это может просто не найтись соответствующих навыков - недаром слезный митинг в «Лужниках» и маленькая победоносная война с «креативным классом» быстро сменились прежним форматом «прямых линий» и закрытых совещаний с безымянными «технократами», больше похожими на сказочных близнецов из ларца.

Как ни крути, популизм до сегодняшнего дня остается хворью демократических или, говоря шире, «открытых» режимов – т.е. таких, которые привыкли функционировать в публичном и конкурентном пространстве, а следовательно, умеют и могут это делать. Всерьез говорить о популизме в условиях «закрытых» режимов бессмысленно и даже вредно – такая оптика, вне зависимости от отношения к закрытости как таковой, превращает исследователя в политика, то есть, по выражению Бомарше, «человека, рассуждающего о том, что не видят все остальные, и не замечающего того, что очевидно всем». Не зря никто не говорит об иранском, северокорейском или, положим, китайском популизме - там, где от общественности изолирован не только истеблишмент, но и вообще принятие решений, возможны лишь популистские революции, но никак не робкие заигрывания с актуальными трендами. И получается, что в случае игры в популизм российская политика может неожиданно столкнуться либо с революционным трендом на открытость, либо с самой настоящей, пусть и нечаянной, популистской волной, - и не надо быть Кассандрой, чтобы понимать: современный режим, вероятно, не хочет ни того, ни другого.