ddd
Русский Годо
Кирилл Телин
Тот, кто молча все исправит, но никогда не придет

изображение: The Streetlight Manifesto, "Would You Be Impressed"
- Что мы теперь будем делать?
- Не знаю.
- Пойдем.
- Мы не можем.
- Почему?
- Мы ждем Годо.

Сэмуэл Беккет, «В ожидании Годо»
В 1952 году, когда на британский престол взошла Елизавета II, а советская большевистская партия была наконец-то переименована в КПСС, французское издательство Minuit впервые опубликовало одну из самых известных пьес Сэмуэла Беккета – «В ожидании Годо».

На протяжении всей пьесы ее герои, Владимир и Эстрагон, будто приговорены к ожиданию таинственного Годо – человека, который должен решить их судьбу, человека, с которым они «связаны по рукам и ногам», человека, чье неясное существование заставляет их не двигаться с места и не делать, по сути, ничего. Герои ждут долго и безуспешно, но не решаются и даже боятся бросить это бессмысленное ожидание под страхом наказания; к концу повествования им в голову приходит хорошо принимаемая утомленным читателем мысль повеситься, но пустынный мир Владимира и Эстрагона лишен даже достойной веревки. «Идём? Идём», - звучат их заключительные слова; но и после них они не трогаются с места.

За годы постановок, переводов и переизданий пьеса обросла колоссальным количеством трактовок и интерпретаций, однажды была признана даже «наиболее важной англоязычной пьесой XX века», обойдя «Трамвай «Желание» Теннесси Уильямса, «Пигмалиона» Бернарда Шоу и «Сторожа» Гарольда Пинтера. Для России, впрочем, важны не англоязычные рейтинги или экзистенциальные трактовки беккетовского сюжета – а тот факт, что именно Годо до сих пор является совершенно магической фигурой для отечественной политики.

Это прекрасно продемонстрировал недавно закончившийся Гайдаровский форум-2018 - при всех верных формулировках, уместных репликах и выверенных рецептах у всех прозвучавших слов было два общих недостатка: во-первых, всё это мы уже слышали, а во-вторых, все актуальные рекомендации упирались в сияющую черноту бессубъектности. У беккетовского Годо, пусть и не явившегося на глаза тем, кто так ждал его, хотя бы было имя; для русского же, почти грибоедовского вопроса «а исполнители кто» ответа по-прежнему не находится.

Годо умер, да здравствует Годо
В последние годы принято считать, что российское публичное пространство расколото. Публицист Александр Левинтов, к примеру, еще в 1998 году предположил, что в пределах нашей территории есть не одна Россия, а целых пять. Наталья Зубаревич в своей концепции снизила это число до четырех. Алексей Титков, в свою очередь, заметил, что Россий же все же три. Наконец, немалой и весьма мазохистской популярностью в стране до сих пор пользуется взгляд, согласно которому отечество наше раздваивается на этакую лермонтовскую дихотомию, "страну рабов, страну господ", где каждый, естественно, примеряет на себя последнюю роль, а всех прочих пытается определить противоположным образом. В таких условиях приятно находить в отечественной политике хоть какой-то общий знаменатель, и пока одни считают таковым «крымский консенсус», жизнь оказывается сильнее геополитических метафор – и предлагает всем другое, несколько менее радостное единство.

Так, участников экспертной дискуссии Гайдаровского форума «Воздействие исторической инерции: возможен ли стратегический поворот» трудно назвать типичными представителями официального дискурса: модератор Анатолий Чубайс еще 16 января призывал к децентрализации и федерализму, декан экономического факультета МГУ Александр Аузан давно выступает за культурный перелом и изменения в нормативной сфере, да и статс-секретарь – заместитель министра экономического развития Российской Федерации Олег Фомичев, несмотря на высокий пост, не стеснялся в выражениях относительно современной траектории развития страны и качества российского государственного управления. Словом, критического запала и конструктивных (без шуток) предложений с лихвой хватило бы не на одну, а на две оппозиционные партии, однако даже эти либеральные идеи обладали той же родовой чертой, которая легко считывается в провластных выступлениях. Ни у консервативно-почвенного, ни у причудливо центристского, ни у либерального лагеря нет проблем с ответом на два вечных русских вопроса – «кто виноват» и «что делать»; виноваты, как правило, почти все, а делать надо, ясное дело, очень многое. Непонятно только, кто же все-таки возьмет на себя ответственность за необходимые решения; иными словами, «кто будет делать» становится третьим – и самым важным – вопросом.

При этом варианты ответа на этот вопрос характеризуются какой-то исключительной степенью пустоты или откровенного безумия: по Проханову, Родину спасут «закон пульсирующего мироздания и русское чудо», Андрей Заостровцев видит шанс в «капитальном поражении в столкновении с западной цивилизацией», а КПРФ в свое время вообще размещала на официальном сайте стихи с призывами в страну Александра Лукашенко как «нового Сталина». То, что горшки обжигают не боги дискурса, россияне, в общем-то, давно поняли; но то, что эти самые властители дум начинают лепетать в части реализации собственных идей, все еще поражает воображение. Если речь не заходит о упомянутых выше бессознательных фантазмах, в дело вступает то персонифицированное восприятие, о котором много писали Баранов, Никонов и Пивоваров, - российским экспертам должен то Ельцин, то Медведев, то «солярный Путин», словом, конкретная фигура, отвечающая за всё если не на свете, то уж точно в России. Могут сменяться цари и вожди революции, генеральные секретари и президенты, - но каждого из них упорно будут объявлять Годо, от которого будут ожидать полного комплекта инициатив, удовлетворяющих все население без вящего участия тех, кто, собственно, эти инициативы предложил.
Осколки вненаходимости
В коллективном ожидании российского Годо примечателен не сам факт наличия подобной пассивности, а то, что она разделяется как силами, включенными в политический мейнстрим, так и силами, находящимися за его пределами. Неудивительно, когда на башни Кремля кивают те, кто, фигурально выражаясь, находится у их подножия; удивительно, что на таинственную силу, которая придет и молча все исправит, кивают активные сторонники гражданских прав, децентрализации и всяческой самостоятельности. Конечно, парижские студенты 1968-го выдвигали известный слоган «Будьте реалистами, требуйте невозможного» - но для этого они выходили на улицы и устраивали массовые протесты и забастовки; современные же требования скорейших действий по собственным рекомендациям нередко звучат из достаточно комфортных кабинетов и благоустроенных квартир, причем без вставания с кресел и диванов. Отчасти эта позиция, вероятно, объясняется чрезмерной концентрацией ресурсов в одних руках – и, соответственно, отсутствие таковых в руках других; но вместе с этим печальным неравенством к «активной пассивности» толкает и другое обстоятельство.

В книге «Это было навсегда, пока не кончилось» социолог Алексей Юрчак использует один из терминов Михаила Бахтина - «вненаходимость» - для описания специфических отношений некоторых групп и сообществ позднего СССР с советской же действительностью. Не секрет, что определенные творческие кружки, НИИ и полупрофессиональные «тусовки», вполне комфортно существуя внутри советской системы, содержательно могли представлять взгляды и позиции, идеологически резко отличающиеся от партийной линии; даже институционально находясь внутри советского государства, те же отечественные физики формировали среду общения, оторванную от коммунистического канона и его многочисленных ограничений. Возникала парадоксальная ситуация: именно присутствие в критикуемой системе делало подобную критику возможной; пожалуй, современный «эффект Годо» базируется на тех же, пусть и традиционно непрочных, основаниях.

Так, оргкомитет Гайдаровского форума возглавляет Игорь Шувалов - первый заместитель председателя Правительства Российской Федерации; участие в форуме 2018 года принял не только ряд федеральных министров, но и сам Председатель Правительства Дмитрий Медведев. На первый взгляд, ситуация, при которой государственные структуры патронируют проведение форума, где они становятся главным объектом для критики (и зачастую даже открытых нападок), отдает некоторой шизофренией, и хотя в открытом обществе это, конечно, совсем не так, в России это мнимое противоречие обрастает новым содержанием.

Ведь одно дело – говорить о недостаточном качестве, призывать к оптимизации и выводить грамотные многостраничные рецепты, и совсем другое – отставлять в сторону нынешних руководителей, предлагая на их место самих себя. Вторая позиция, возможно, видится более последовательной, но в этом случае бросается в глаза несамостоятельность обличителей, вынужденных собираться под крылом того, кого они критикуют; абстрактная же и в должной мере «размытая» критика дает возможность одновременно и рыбку съесть, и на ёлку залезть. Есть ли проблемы? Есть! Кто должен их решить? Кто-то!

Юрчак пишет, что пространства, которые находились в отношениях вненаходимости к идеологическому дискурсу СССР, складывались в «огромное единое пространство, советский воображаемый мир, (…) по меткому выражению Вайля и Гениса, «какую-то неведомую и прекрасную Страну Дельфинию». Для этого воображаемого мира контакт с реальным, а не представляемым в мечтах Западом оказался разочарованием и отчасти даже катастрофой; можно сказать, что до снятия «железного занавеса» прекрасная дева свободы и демократии была куда привлекательнее, чем после. Так и для современной либеральной «вненаходимости» взаимодействие с реальностью грозит скорее крахом, нежели радостью от собственной правоты, а потому лучше не перебарщивать с критикой, «вдруг сбудется». Неслучайно тот же Чубайс в перерывах между призывами к федерализации и апологией рынка оговаривался о «ловушках преждевременной инклюзивности»: нельзя, мол, быстро и скоро строить демократию, надо медленно, а то этого мы не умеем, тому не научились, а чего-то у нас вообще нет.

С этих позиций безымянные и бессубъектные либеральные рецепты ничем не отличаются от прохановской тоски по русскому чуду; и то, и другое – ожидание Годо, ожидание deus ex machina, сказочного избавления от всех невзгод после 33-летнего сидения на печи. Печь, правда, уже трескается, появляются все новые структурные пролежни, но, как писал Игорь Губерман,

Проста нашей психики сложность,
Ничуть не сложнее, чем прежде:
Надежда — важней, чем возможность
Когда-нибудь сбыться надежде.