ddd
ВП/Platea, Мир
Обида всему голова
1034

«Гнев и возмущение — демократические чувства, и они позволяют контролировать аудиторию лучше, чем рассуждение и анализ»

Леонин Ионин, «Апдейт консерватизма«

 

Несмотря на то, что за всю свою историю человечество неоднократно имело возможность убедиться в отсутствии магии, чародейства и волшебства, вера в нечто мистическое остается глубоко укорененной в каждом из нас. Кто-то молится, оказавшись в сложной или критической ситуации; кто-то, напротив, стремится через тотемные камлания достигнуть счастья, богатства и просветления. Однако совершенно особой породой мистицизма является попытка избежать неприятностей посредством законодательного запрета самого их упоминания — и, если подумать, мы сталкиваемся с этим гораздо чаще, чем принято считать.

Бесспорно, первыми на ум приходят блистательные решения Роберта Мугабе, запрещавшего инфляцию, многочисленные приветы от прецедентного права наподобие канзасского запрета пить вино из чайных чашек — или, допустим, запрет умирать жителям бразильского городка Биритиба-Мирим или французской деревушки Ле Лаванду; историки, в свою очередь, могут вспомнить порку моря в исполнении Ксеркса I — но тот хотя бы не проводил подобные инициативы через правительственные структуры. Все это смешные (хотя порой далеко не веселые) исторические анекдоты; однако не реже мы сталкиваемся со вполне серьезной миной людей, устраивающих подлинный нормативный вертеп. Речь идет, конечно, о многочисленных запретах символики, определенных выражений, плюрализма мнений или потенциально «оскорбительных» слов.

Перечень подобных «светлых» инициатив будет не короче многих подборок забавных решений американских судов. В ряде европейских стран под угрозой уголовного наказания находится «отрицание Холокоста», хотя само это отрицание далеко не всегда определено так, чтобы жертвой законодательства не оказывались случайные невинные люди. В Восточной Европе запрещена коммунистическая символика; в России с преследованием неожиданно для себя сталкивались даже издатели романа Арта Шпигельмана «Маус», поскольку на обложке романа, как раз и посвященного трагедии Холокоста, естественным историческим образом присутствует запрещенная в стране свастика. Будто забыв собственное детство, когда любой запрет скорее делал запрещенное лишь более привлекательным, российские законодатели признают экстремистской деятельностью «пропаганду и публичное демонстрирование нацистской атрибутики или символики либо атрибутики или символики, сходных с нацистской атрибутикой или символикой до степени смешения, либо публичное демонстрирование атрибутики или символики экстремистских организаций». Казалось бы, уже размытые формулировки «демонстрирования» или «символики, сходной до степени смешения» должны вызывать опасения в правильности правоприменительной практики – но 280-я статья Уголовного кодекса карает граждан не за экстремистскую деятельность, а за публичные призывы к ней. Иначе говоря, обращенный к коллегам крик участника реконструкции Сталинградской битвы теоретически может иметь последствия в виде четырех лет лишения свободы.

При этом вопрос о том, насколько уместно бороться с экстремизмом и подобными угрозами примитивными запретами символики или определенных высказываний, нередко ставится политиками. Так, Первая поправка к Конституции США, гарантирующая свободу слова, неоднократно приводила к судебным прецедентам, подобным делу «Техас против Джонсона», по итогам которого Верховный суд признал сжигание национального флага допустимой формой политического протеста, охраняемой именно упомянутой поправкой. В России правозащитники и оппозиционные политики неоднократно высказываются против 282-й статьи Уголовного кодекса, по которой преследовались такие люди, как Константин Крылов (за призывы «покончить с этой странной экономической моделью»), Ярослав Немчанинов (за возбуждение ненависти по отношению к социальной группе «депутаты Государственной Думы, кроме фракции КПРФ») и Наталья Шарина (директор Библиотеки украинской литературы). Однако, несмотря на резонансные скандалы и справедливую критику, в повседневной практике по-прежнему остаются как сами размытые запреты, так и поддержка их немалой долей населения.

Возбужденные чувства

Первой причиной такого отношения к репрессивному законодательству является, конечно, элементарный страх перед угрозами, которые граждане видят в опасных, как им кажется, речах. «Тот же Савва Терентьев предлагал сжигать «неверных ментов», и его многие поддержали, — заявил в 2012 году глава комитета Государственной Думы по гражданскому, уголовному, арбитражному и процессуальному законодательству Павел Крашенинников. — А если бы призывал сжигать учителей? Мне кажется, это тоже правонарушение, которое должно караться». Люди нередко не видят принципиальной разницы между словом и делом, более того, готовы карать за «мыслепреступление» не хуже чиновников оруэлловской Океании.

Верность подобного предположения доказывает, опять же, универсальность хорошо знакомого россиянам опыта – в зарубежной практике широко распространена борьба с т.н. «языком вражды» (не речевой агрессией, а именно «языком вражды», т.е. использованием «не тех», «оскорбительных», «возбуждающих рознь» выражений и высказываний). Последствиями неясной борьбы с неявной угрозой оказываются формулировки, ничуть не уступающие отечественным в своем правоприменительном безумии: как указывает Александр Верховский, в Канаде преследуются высказывания, которые «могут привести к нарушению мира», а в Исландии закон рассказывает о «публичном нападении» «посредством насмешек, клеветы, оскорблений, угроз или любым иным способом». В череде нормативных перформансов, впрочем, встречаются и положительные примеры — в Эстонии действия, подобные перечисленным выше, считаются преступными лишь в том случае, если они ведут к «созданию угрозы для жизни, здоровья или собственности какой-то персоны». Однако все чаще законодатели, пытаясь справиться с принципиально не урегулируемым до конца вопросом, плодят максимально широкие и размытые формулировки.

Это приводит нас ко второй причине современного и довольно безрадостного положения: государственные институты, будучи по своей природе довольно «амбициозными», подчас просто не хотят оставлять спорные и дискуссионные вопросы вне зоны своего вмешательства. Это показывает и распространение ювенальной юстиции, при всех ее преимуществах все же расширяющей зону вмешательства государства в частную жизнь собственных граждан, и информационная политика, нередко ограничивающая доступ к сайтам, документам или печатным изданиям. В российском федеральном списке экстремистских материалов, который сам по себе является причудливой формой популяризации этих самых материалов, на сегодняшний день присутствует более 4000 пунктов – среди запрещенного для «распространения, производства и хранения в целях распространения» есть и «Майн Кампф», и «информационные материалы Л. Рона Хаббарда», и, к примеру, стихи разных авторов из сборника с говорящим названием «Запрещенные стихи» (лучшей рекламы такому, чем наличие в федеральном списке, пожалуй, и не предложишь). При этом даже в ФРГ издание и распространение «Майн Кампф» никогда не было под законодательным запретом – более того, относительно недавно Йоханна Ванка, немецкий министр образования и научных исследований, порекомендовала включить переизданный opus magnum Гитлера в школьную программу, чтобы учащиеся могли наглядно убедиться в нелепости нацистской пропаганды.

Ярким примером «бархатного надзора» за умами и нравами граждан является и китайский проект «Золотой щит», более известный как «Великий китайский фаерволл». Еще в 1997 году министерство общественной безопасности КНР указало, что никто не может использовать Интернет для урона национальной безопасности, раскрытия государственной тайны и вреда интересам государства и общества. Поскольку общественные интересы не были определены (как это часто случается, когда государство берется рассуждать о «национальных интересах», обособленных от интересов частных), в следующем пункте мудрые китайские руководители пояснили: речь о распространении лжи и слухов, подрывающих общественный порядок, угрожающих репутации государственных органов, а также открыто оскорбляющих людей и искажающих правду. Понятно, что все перечисленные опасности трактуются и проясняются ни кем иным, кроме как государственными уполномоченными. Как указывает в своей книге Эван Ознос, подобные властные манипуляции с информацией то и дело оказываются настолько неуклюжими, что под запретом и цензурой может оказаться даже слово «правда»:

Только что прошла годовщина событий на площади Тяньаньмэнь, и люди обсуждали их, называя словом “правда” (чжэнъсян). Когда об этом узнали цензоры, поисковик “Вэйбо” стал выдавать предупреждение: «Результаты поиска по запросу “правда” не могут быть показаны, поскольку они могут нарушать соответствующее законодательство».

Через тернии к сóскам

Кроме страхов и государевых амбиций, нельзя не отметить еще одну характерную черту борьбы с опасными словами и крамольными мыслями, а именно удивительную моду на то, чтобы оскорбляться по мелочам и негодовать на пустом месте. Можно сколько угодно спорить с глобализацией и отрицать ее, воспевая давно почившие традиции, но факт остается фактом: наряду с транснациональным капиталом и эрозией прежнего суверенитета в жизнь совершенно не западных обществ неожиданно входят привычки и нравы, в Европе и США уже привычные.

Так получается и с борьбой за права человека или наши свободы, будь то свобода слова или свобода от ненависти: в той точке, где западные общества оказались после десятилетий и даже столетий дискуссии, «модернизирующиеся» страны желают оказаться быстро и желательно вчера. Гей-парады, встречающие кулачную отповедь в Киеве или Москве, не сразу стали рутиной капиталистических мегаполисов; то же самое касается гендерного или расового равноправия. Швейцарским женщинам избирательные права были предоставлены лишь в 1971 году; еще в 1957 американскому президенту приходилось вводить войска в арканзасский город Литтл-Рок, чтобы девять чернокожих детей могли учиться в школе, ранее бывшей «белой». Оттого мода на рассуждения о «микроагрессии», охватившая сегодня мир, сталкивается с более или менее цивилизованным обсуждением в США – и совершенно оголтелым фанатизмом (вне зависимости, фанатизмом «за» или фанатизмом «против») в обществах, которые пытаются прыгать, не научившись ходить.

Под «микроагрессией» в зарубежной практике понимается осознанно или неосознанно (!) выраженные оскорбительные высказывания и поступки, отражающие человеконенавистнические стереотипы или шовинистские представления доминирующей культуры, — примером, по мнению Дералда Уинг Сью, может являться даже вопрос «откуда ты», намекающий на «провинциальность» собеседника, или обращенное к русскому предложение выпить, намекающая на стереотипную любовь нации к спиртному. Теория микроагрессии встречает сегодня немало критики, отмечающей ее размытость и противоречия. Грег Лукьянофф и Джонатан Хейдт, к примеру, называли ее «нянчаньем с разумом», пропагандирующим культуру виктимности, где более ущемленные и более обиженные люди находятся в привилегированном положении, — а Амитай Этциони, признанный классик американских социальных наук, указывал, что внимание к микроагрессии не позволяет бороться с куда более важными проблемами:

Давайте лучше обратим внимание на агрессию, которую трудно охарактеризовать как «микро-». Какую? Да посмотрите на заголовки. Каждый день люди убивают друг друга, потому что принадлежат к «не той» религии, расе, стране – и так по всему миру. В США богатые богатеют, а бедные остаются бедными, — это должно ранить нас куда больше, чем скверный подбор выражений. И люди убивают хороших людей, включая детей — в том числе и потому, что лоббисты не дают Конгрессу принять законы, которые поддерживает 90% населения. Вот что должно заботить нас куда больше, чем любая вещь, которую кто-либо может нечаянно ляпнуть.

Тем не менее, микроагрессия и внимание к словам, а не делам, по-прежнему не теряют в популярности – и причиной того является, надо полагать, элементарное удобство такой позиции. Журналист Дмитрий Бутрин в одной из статей для портала InLiberty писал: «Русские в их самосознании всегда не столько бедные, сколько ограбленные, не столько вымирающие, сколько убиваемые, не столько нездоровые, сколько жертвы врачей-вредителей, не столько дураки, сколько оглупленные, наконец, не столько пьющие, сколько споенные»; действительно, позиция обиженного одинаково привлекательна как для отдельной личности, так и для целого общества. Китайцам всегда есть что высказать «японским милитаристам»; африканским нациям легко припомнить тяжелое наследие британского и французского империализма; индиец и пакистанец, израильтянин и палестинец, азербайджанец и армянин, серб и хорват могут наброситься друг на друга, даже будучи незнакомыми и встречаясь впервые. Обида – великий драйвер политики; так было в античные времена, остается сейчас, а без осознания всех минусов будет продолжаться и впредь.

Что делать

На извечные русские вопросы – будь то «кто виноват» или «что делать» — в случае с буйным торжеством обиженных, конечно же, нет простого ответа. В борьбе с упрощениями идти по их же пути не просто нелепо, но и опасно – это показывает практика позитивной дискриминации в тех странах, где не решены те же расовые или кастовые вопросы. Однако ряд изменений может быть инициирован именно там, где сегодня таятся причины чрезмерной виктимности – то есть в вопросах безопасности, государственного вмешательства и борьбы за права человека.

Во-первых, необходимо признать, что страхи общественности перед вербальными угрозами и словесными эскападами базируются не только и не столько на магической харизме преступных ораторов, сколько на дефектах и пробелах в работе правоохранительных органов – тех самых, что призваны обеспечивать общественную безопасность, а не превращаться в очередное «министерство любви» эпохи просвещенного ангсоца. Причиной таких дефектов может быть, конечно, высокий уровень терпимости общества к насилию – но и он, в свою очередь, вызван не генетическими или национальными особенностями, а той повседневной средой, в которой каждый день находится человек. Когда подобная конъюнктура включает в себя высокий уровень бедности и социального расслоения, когда общество сталкивается с внутренними распрями и отсутствием коллективно значимых ценностей, ни один орган правопорядка не справится со своими задачами; однако и в этом есть вина тех, кто призван не допускать депрессивных условий. Иными словами, общество, объятое страхом перед словом, боится, потому что не уверено в том, что «сторож», живущий на деньги налогоплательщиков,  в критический момент окажется в нужном месте.

Во-вторых, вторжение государственных норм в недостижимые для него сферы можно остановить одним-единственным путем – формированием общественных структур, которые могли бы остановить это продвижение. Невозможно в законодательном порядке устанавливать математическую истину или разрешать проблемы нравственности; все это в лучшем случае создает видимость решения, своеобразную «потемкинскую деревню» для руководителей. Но без гражданского общества и личного стремления отдельных людей сопротивляться нормативному контролю бюрократии последняя будет расширяться, пока не станет единственным vox populi; вопреки распространенному мнению, действие через социальные сети, микроблоги и другие популярные информационные технологии не сможет оказать этому процессу достойного противодействия. Как указывал Малкольм Гладуэлл, «инструменты социальных медиа прекрасно подходят для того, чтобы сделать более эффективным существующий общественный порядок. Настоящим врагом для status quo они не являются«. Причина — неспособность организовать сопротивление опасности и снижающийся уровень мотивации при расширении сети; государственная структура, иерархизированная и опирающаяся на насилие, вполне способна подавить сети или просто вывести последние «за скобки» — если, конечно, за пределами сетей нет организованного аппарата сопротивления.

В-третьих, существующие проблемы неразрывно связаны с проблемами оппозиционных политических сил — и этот момент нередко понимают сами объекты критики. Сдвиг левых движений в сторону проблем меньшинств и политики идентичности исключает из их повестки привычные экономические проблемы — при том, что эти проблемы никуда не исчезают из общественной жизни; в итоге граждане, ожидающие от социал-демократов защиты своих трудовых или политических прав, получают в ответ участие левых в фестивалях квир-культуры. Для рабочего из условного Детройта и безусловного Череповца это аргумент в пользу добровольного ухода из политики или поддержки правых радикалов , что лишь усиливает имеющийся кризис. Никто, конечно, не вправе ставить вопрос о совершенном отказе от обсуждения дискриминации и культурной агрессии — но, как и писал Этциони, в мире есть много вещей, требующих более срочного и масштабного вмешательства.

Ну а пока status quo и дальше будет подкармливаться мелкими обидами, помноженными на челобитные государю с просьбой «вмешаться и защитить», порочный круг ничтожных законов будет разрастаться сообразно объему вопросов, родившихся по итогам прежних бюрократических пиров. Защищая права верующих, чиновник поневоле способствует нападкам в адрес атеистов; противодействуя экстремизму, он вынужден будет исключать из-под действия законов религиозные тексты, делая бессмысленными и те, и другие; стремясь отстоять «историческую правду» в залах парламента, он будет лишь оказывать давление на научные исследования. В этом калейдоскопе постановлений, распоряжений и судебных прецедентов тщетно искать правду и здравый смысл, ведь, как отмечал Вольтер, многочисленность законов есть то же, что и большое число лекарей, — признак болезни и бессилия.