ddd
ВП/Platea
На изломе скуки: понимающая митингология
1301

Photo by Henri Cartier Bresson © Paris, 1968

26 марта 2017-го, за день до возобновления московского снега и менее чем за год до очередных президентских выборов, отечественную повестку дня неожиданно тряхнуло. На антикоррупционные митинги, состоявшиеся, вопреки ожиданиям, не только в двух столицах, но и ещё в нескольких десятках городов страны, вышло, в общей сложности, более 70 тысяч человек; немалая их часть была задержана. Сюрпризом, однако, стали не эти задержания (нашли чем удивить) и даже не возникшая вдруг массовость — неожиданным оказался контингент протестующих, в составе которого немалую долю составили школьники. В этом плане показательна история, рассказанная одним из очевидцев, — нескольких митингующих при нем вынуждены были отпустить из участка, поскольку им не исполнилось ещё 14 лет.

Иными словами, митинги вдруг пополнились — и не только старшеклассниками, но и учащимися помладше. И никакой Цой со всеми восьмиклассницами уже не мог объяснить этого обстоятельства.

Болото молодости нашей

Вполне естественно, что столь резонансное событие не могло не вызвать взрыв аналитической публицистики — пик колумнизма в нашей стране не слишком высок, а потому доступен авторам всех стилей и направлений. Симпатизанты властей из числа бывших кооптированных (которые, как и офицеры, бывшими не бывают) предположили, что молодежи «не хватает движухи»; пламенные ниспровергатели, в свою очередь, объявили 26 марта днём, после которого ничто не будет прежним. Признавая, в какой-то степени, правоту и тех, и других, мы вынуждены констатировать — и в оценке происходящего, и в оценке его перспектив сотворили уже столько лишнего, что впору, как Толстой, уходить в Оптину пустынь.

В трёх главных мартовских тезисах ошибиться трудно — митинги действительно шли вопреки прозвучавшим запретам (1), охватили не только столицы, но и другие города (2), а также включили в ряды протестующих огромное количество школьников (3). Однако в число причин всех этих обстоятельств нельзя включить ни неожиданно возбудившееся политическое сознание, ни гениальность организационных начинаний, ни объективную природу происходящего, предполагающую, что иначе, чем случилось, и быть не могло. Все это — бесспорно, греющие чью-то душу допущения, но отсутствие сколь-либо внятных доказательств рождает в их адрес вполне естественный скепсис, нередко вырывающийся даже из рамок цензурной лексики.

Первое, что на самом деле должно бросаться в глаза, — то, что при всей мощи инвестиций в молодёжную политику, при всем «конструировании смыслов» на всевозможных приснопамятных Селигерах и при критике оппозиции за «отсутствие позитивной программы» этот самый дефицит повестки наличествует, в первую очередь, у власти, а не у оппозиции. За все время, отгремевшее с робких выкриков Болотной, власть, пропущенная через суверенизацию, окрымнашивание и национализацию, так и не сумела сформировать дискурс, способный как-либо вобрать в себя оппозиционные настроения без привычных рефренов про купивший все Госдеп и триста раз изменивших всем национал-предателей из пятой колонны. Особенно остро это, конечно, прочувствовало молодое поколение, которому в случае рекрутирования в политически активную часть населения предлагали поддерживать внешнеполитический курс и лепить хэштеги, но к актуальным вопросам собственной жизни и жизни их родителей возвращаться только в случае зажигательных, но беззубых, как бенгальский огонь, спичей Владимира Жириновского. И если в мегаполисах это худо-бедно компенсировалось SMM-синекурами и облегчённой возможностью персональной джентрификации, то в регионах молодые люди оставались один на один с жизнью своих родителей, не чувствующих ответственность за происходящее в стране и не планирующих свою жизнь даже на месяц (!) вперёд.

Забытые регионы вообще стали одним из главных трендов последних лет: с 2011 по 2016 годы государственный долг субъектов федерации увеличился вдвое (до 2,3 трлн рублей), соответствующим образом изменилось и самоощущение россиян — только с 2014 г. в полтора раза увеличилось число людей, оценивающих свое материальное положение как «плохое» или «очень плохое», а в марте 2016 опрос ВЦИОМ зафиксировал, что 42% респондентов утверждали, что их денег не хватает даже на еду. Разработанный исследователями НИУ-ВШЭ сводный индекс региональной экономической активности к декабрю 2016 года снизился с 73,3 пунктов (уровень декабря-2011) до 41,7, указывающим на продолжительную рецессию, число инфицированных ВИЧ россиян в 2016 году перевалило за миллион человек, хотя в 2011 их насчитывалось около 650 тысяч, — в Иркутской, Ленинградской, Самарской и Свердловской областях больные составляют почти 2% (!) населения. Осип Мандельштам в 1933 году писал: «Мы живем, под собою не чуя страны»; в то время поэт писал эти строки с несколько иным умыслом, но неприятную актуальность они имеют до сих пор.

Поэтому то, как полыхнула среда, легко объясняется не таинственными проделками Фикса, а тем, что молодёжь, по сути, была заперта в комнате с горюче-смазочными материалами апатии и безразличия. День ото дня казенные стратеги предлагали обществу временные, реактивные по природе своей решения, не проясняя, как в дальнейшем будет жить страна, а скорее довольно неуклюже оправдываясь, почему она живет так в настоящий момент, — и если такая игра за давностью лет устаивала старших, но новые участники общественного договора захотели внести свои комментарии, пусть даже они обрели вид печальных смайликов, кеков и Т-Т.

Пактический потолок

Не сыграла здесь и козырная карта последних трёх лет — быть может, козырь подвела изрядная уже засаленность, а может, сама игра протестной аудитории не предполагала вбрасывания всей крымской колоды. Так или иначе, от тысячекратного произнесения слова «Крым» в общественном рту не стало слаще, и попытка потушить торжественными заклинаниями зачинающийся пожар обернулась перефразированием Чацкого — «возрадоваться рад, да ослепляться тошно». Шарля Де Голля, помнится, в разгар студенческих волнений мая 1968-го не спасал даже экономический рост и весь стержень распрямленного французского суверенитета, а уж это был арсенал помощнее, чем нынешняя президентская рать, успевшая отреагировать на протесты очередной констатацией проплаченности всего, что происходит у них под носом.

«Крымский консенсус» вдруг обернулся этаким «стеклянным потолком», в глухоту которого утыкались лишние вопросы и не поддержанные мнения; казалось, что проблемы безработицы и стагнации тоже оказались им прикрыты, но то, что выглядело скрытым из высоких кабинетов, то и дело пробивалось в обычной жизни. «Оптимизация» части вузов и сокращение бюджетов оставшихся, плачевная ситуация с повышенными на бумаге учительскими зарплатами и зримый дефицит тех рабочих мест, которые обеспечивают приемлемый уровень жизни, — все это осталось заброшенным высокой повесткой и сформировало, в конечном счете, основу для изменившегося отношения части граждан к тому долготерпению, которое было свойственно поколению, пережившему распад собственной страны.

Поколенческие различия не являются ни национальной особенностью, ни чертой новой эпохи, — разница здесь пролегает скорее в плоскости внимания или невнимания к ним, и нередко, увы, действующие руководители выбирают поведение спрятавшейся за шторой кошки, которая уверена, что раз она не видит вас, то и вы ее совершенно замечаете. Долгое время считалось, что благодаря структурам «молодёжной политики» (формулировка вдвойне условная в отсутствие как публичной политики, так и чего-то специфически «молодежного» в ее реальном содержании) гражданин России сначала вообще не включён в жизнь общества, а когда включение-таки происходит, он мгновенно встраивается в соответствующий режимным ожиданиям код, — однако оказалось, что такое представление довольно далеко от реальности, и это открытие оказалось настолько болезненным, что шокированные субъекты уже начали привычно пенять на проплаченность, развращенность и далее по давно утверждённому списку. В 2015-м страну хорошенько тряхнула история с пермскими тинэйджерами, открывшими стрельбу по полицейскому экипажу, — уже тогда стало понятно, что добившиеся успеха и положения взрослые просто не хотят услышать подростков; прошлогодняя эпопея с «синими китами», которых повсюду стали видеть безответственные педагоги, родители и чиновники, лишь подтвердила это. Еще в 1945 году Джордж Оруэлл напишет, что «каждое поколение полагает себя смышленее предыдущего и мудрее последующего»; по этой вечной причине нынешние повелители мнений обвиняют в актуальных бедах «тяжелое наследие царского советского режима», а в вопросах будущего предпочитают жаловаться на то, какая ныне безответственная пошла молодежь. Депутаты действующего созыва Государственной Думы, например, уже разродились откровениями по этому поводу.

 Требуйте невозможного, готовьтесь к привычному

Пожалуй, именно поэтому случившиеся 26 марта события, несмотря на проигнорированное властное «нельзя», все же не могут восприниматься как неожиданно нагрянувший исторический передел — для него необходимо понимание «новых протестующих», а место такого понимания занимают очередные анонсы «эпохи перемен» и «нового слова» в отечественной политике. Легко догадаться, что и удовлетворяющей людей повестки на столь пустынном месте также может не появиться. Стоит, сверх прочего, вспомнить, что примерно такой же передел уже случался в головах обозревателей в декабре 2011-го — и дальше этих самых голов, увы, не двинулся. Для этого уже тогда требовалось то, чем отечественная политика по сей день не в состоянии разродиться, — для этого требовалась грамотная организация, скучная каждодневная работа, система взаимопомощи и координации; вместо этого оппозиция, помнится, получила Координационный совет и «Болотное дело». Несмотря на свежую хорошую мину при неоднозначной игре, подобный фестиваль неуклюжести вполне может повториться, и ровно из-за тех же завышенных ожиданий (1) и неспособности претворить теоретические амбиции на практике (2). О возможном противодействии, конечно, тоже стоит помнить, — не средь молочных рек живем, — но его конфигурация уже более или менее ясна: нас, скорее всего, ждут ренессанс «молодежных организаций» и новые законодательные запреты в части митингов (до 18-ти – ни-ни) и интернет-активности (по паспорту, в порядке общей очереди).

Протесты марта 2017-го, бесспорно, дают повод поговорить об изменениях (и изменениях давно необходимых), однако, будто в лотерейных фантазиях Борхеса или книгах Джона Ролза с его «вуалью неведения», никто не гарантировал оппозиции более прочных позиций, чем те, которыми нынче обладают чиновники, инкумбенты и прочие власть предержащие. И виноваты в этом, в первую очередь, сами политики, с готовностью примеряющие на себя казенные штампы или задаваемую государственными СМИ повестку. Да, до поры-до времени может сработать условный genius loci бунтарства — пока ты находишься в оппозиции, критический настрой и яркие обещания могут обеспечить тебе неплохой репутационный задел; однако худшее, что может случиться с банальным популистом, — его собственная победа и момент сбора ранее разбросанных камней, когда за слова, обещания и обвинения придется отвечать по самому что ни на есть гамбургскому счету. Поэтому самая насущная задача предстоящего года – это формирование такого диалога, который позволил бы новым «отцам» и новым «детям» понять друг друга, желательно без отсечения рук и падающей в тартарары империи.

Наш Боливар этого явно не вынесет.