ddd
Ложные традиции и необходимый модернизм
Кирилл Телин
Как очередные дагестанские приключения обнажают пустоту "местного уклада"
(фон - Warcraft (2016), Legendary Pictures, Blizzard, Atlas Entertainment, Universal Pictures)
"Гамидов всегда придерживался обычаев и традиций Республики Дагестан…", "В ауле Кубачи у нас делают такие вещи — это наша культура…", "В Дагестане хотят перемен, но готовы ли к слому традиций?" - примерно так, если посмотреть последние публикации, реагируют люди на развернувшуюся в Дагестане антикоррупционную кампанию, уже приведшую на скамью подсудимых около десятка некогда высокопоставленных руководителей. Ни на Сахалине, ни в Кирове, ни в Сыктывкаре ничего подобного не происходило. Еще бы - там, судя по всему, не было "традиций, которые необходимо уважать".
В 1998 году американский социолог Джеймс Скотт, к тому времени уже посвятивший несколько своих трудов проблемам управления и сопротивления власти со стороны угнетаемых ею мирных жителей, опубликовал работу "Благими намерениями государства" (Seeing Like a State). В полной версии название этой книги продолжалось подзаголовком "Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни" (How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed) - и в этом дополнении скрывался один из ключевых тезисов всей работы. По мнению Скотта, проектное, технократическое мышление руководителей, наблюдающих жизнь граждан с высоты птичьего полета и из высоких кабинетов, обставленных креслами из человеческой кожи, приводит к созданию заведомо нежизнеспособных проектов. Одновременно масштабные и ходульные, утопичные и авторитарные, они в силу своей удаленности от реальной жизни никогда не приносят запланированного результата - однако в XX веке именно такой подход, опиравшийся на административное рвение, усилившееся государство и ослабленное общество, становится более распространенным, чем когда-либо в человеческой истории.
Что же такое тогда высокий модернизм? Это наиболее мощная версия уверенности в научно-техническом прогрессе (…) особая, подчеркнутая уверенность в перспективах применения прогресса — обычно при посредстве государства — в каждой области человеческой деятельности. Если упрощенные, утилитарные описания государственных чиновников благодаря осуществлению государственной власти приводили факты в соответствие с их представлениями, тогда можно сказать, что высокомодернистское государство начиналось с детальных предписаний для нового общества, и оно решительно намеревалось ввести их

Джеймс Скотт
Скотт называет такой подход "высоким модернизмом" и отмечает, что, возможно, главная его черта - разрыв с историей и традицией. Наука, поставленная на службу проектной мегаломании, отрицала иррациональные конструкции прошлого и объявляла их "типичным продуктом мифа, суеверия и религиозных предрассудков"; следовательно, такие конструкции следовало заменять стройными и рациональными планами, не имевшими ничего общего с "наследием предков". Отсюда масштабные реконструкции городов, отсюда провальные земельные реформы, отсюда проекты по созданию «нового человека», будь он советским, итальянским или немецким. Более того, как замечал уже польско-британский социолог Зигмунт Бауман, процесс преодоления прошлого напоминал заколдованный круг: крах традиционных средств контроля над обществом усиливал мощь нового модернистского государства, а оно, в свою очередь, генерировало все новые проекты тотального переустройства, сбрасывавшие все новых Пушкиных с корабля современности.

Подобная, по сути, консервативная позиция до сих пор популярна и, в целом, весьма справедлива в своих нападках на технократию, которая приобретает все большую популярность в условиях кризиса представительства и деконструкции привычных культурных моделей. Можно вспомнить яркие работы Уильяма Истерли («Тирания экспертов»), Дэвида Гребера («Утопия правил»), Наоми Кляйн («Доктрина шока»), однако в сопротивлении модернизму, как и в других делах, очень важно не перебарщивать – а в случае с тем же Дагестаном мы наблюдаем именно перебор.
Движимые технократической иллюзией эксперты в области развития неосознанно придают легитимность и широкие полномочия государству, призванному реализовать технические решения. Экономисты, ратующие за технократический подход, в своем восприятии власти проявляют большую наивность: они верят, что с ослаблением (или даже полным устранением) правовых ограничений власть по собственной воле останется добродетельной. То, что раньше было богоданным правом королей, в наше время стало правом диктаторов на реализацию политики развития.
Уильям Истерли
Частная и государственная бюрократия организованы таким образом, чтобы значительная часть служащих была не способна решать стоящие перед ними задачи так, как требуется. Можно с уверенностью сказать, что бюрократии представляют собой утопические формы организации. В конце концов, разве не это мы говорим об утопистах: они наивно верят, что человеческую природу можно усовершенствовать, и отказываются иметь дело с настоящими людьми. Что именно заставляет их устанавливать нереальные стандарты и затем обвинять людей в том, что они им не соответствуют?
Дэвид Гребер
Ситуация в России, более чем где-либо еще до этого момента, опровергала миф о технократах-интеллектуалах, экономистах свободного рынка, которые внедряют в жизнь модели из своих учебников из чистого энтузиазма. Как это было в Чили и Китае, где неразрывно переплелись оргия коррупции и шоковая терапия, некоторые из министров и заместителей министров при Ельцине, сторонников чикагской школы, в итоге потеряли свои посты из-за скандальных случаев коррупции
Наоми Кляйн
В борьбе за частные права, коллективные свободы и неформальные порядки, делающие нашу жизнь более понятной и удобной, есть риск сделать две крупные ошибки, которые могут принести больше вполне реального вреда, нежели умозрительного морального удовлетворения.

Во-первых, сражаясь на стороне «традиции» против технократического модернизма, можно забыть о том, что сама эта «традиция» вполне может оказаться не естественно сформировавшимся институтом, снижающим издержки или упрощающим жизнь, а все тем же рациональным «новоделом», сконструированным или реанимированным ровно для того же подавления и манипуляции общественным мнением, что и технократические инициативы. Социолог Александр Гофман верно отмечает, что само традиционное общество не знает понятия «традиции» - оно руководствуется неким порядком, живет им, воспроизводит его, но не предается рефлексии о «традиционности»; иными словами, вы с друзьями вполне можете существовать в рамках неких неписаных и неформальных конвенций, но, как правило, это не приводит к сопротивлению «враждебному давлению извне», формальному утверждению этих конвенций и священным ритуалам по подавлению инакомыслия. Британец Энтони Гидденс и вовсе полагает, что абсолютное большинство явлений, которые ныне воспринимаются массовым сознанием как традиция, в действительности – "новоделы", вольные копии прошлого опыта или его имитация, «изобретение традиции» в терминах теории Эрика Хобсбаума.

Такого рода «новоделы» мы вполне можем наблюдать на Кавказе. Так, немалое число россиян, не исключая, в том числе, и жителей самих региональных республик, полагает центром политической жизни в Дагестане, Ингушетии или Чечне тейпы (тайпы) и прочие родовые или клановые образования; нередко такая убежденность ничем не подкреплена – в лучшем случае в ход идет бендеровское «дикий народ, дети гор» или очередная ссылка на «менталитет жителей» (при том, что в современной науке само использование терминов «менталитет» или «ментальность» вызывает все большую критику). Тем не менее, в посвященных региону работах Магомета Мамакаева, Евгения Крупнова или Сайпуди Натаева показано, что тейп (тайп) давно изжил себя как общественно-политический институт, уступив место другим типам социальных связей, - сейчас его существование объясняется земляческими отношениями или родственной солидарностью, но объяснять даже чеченскую политику через тейпы примерно так же нелепо, как разбираться в национальной политике Российской Федерации через генеалогию славянских племен.
Во-вторых, отстаивая «традицию», важно как-либо определять ее непосредственное содержание, т.е., как минимум, понимать, где проходит граница между традицией, вульгарными предрассудками и политическими играми элит. Историк Владимир Бобровников, однако, указывает, что «уже в последние годы советского периода появилась тенденция распространять понятие «традиция» на все без исключения местные институты и практики в Дагестане» - и за последние годы ситуация, к сожалению, не слишком изменилась. В регионе по-прежнему ведут разговоры о каком-то «классическом исламе» и объявляют традицией насилие в отношении женщин, что уж говорить о куда более распространенных коррупции и кумовстве – ясное дело, традиция. Высокий обычай.

«Высокий модернизм», описываемый Скоттом, равнял с землей старые города, затапливал деревни ради циклопических ГЭС и перекраивал частную жизнь человека, если чиновник видел в ней угрозу реформе или циркуляру; однако совершенное отсутствие модернизма и преклонение перед липовыми «традициями» и сегодня оборачивается рождением Уробороса, который в борьбе за сохранение лапши на ушах россиян начинает пожирать сам себя. Нормы адата могут противоречить шариату, местная специфика может откровенно нарушать федеральное законодательство, наконец, личные амбиции «ревнителей традиций» могут идти наперекор самим некогда защищаемым обычаям – но все равно постоянной присказкой региональных руководителей остаются «специфика», «уклад» и «наследие предков». Не потому что все это реально существует или реально ценится, а уже по той простой причине, что всем этим удобно прикрывать собственные пороки. Как верно пишет Константин Казенин, «сплоченные неформальные группы региональных чиновников, усиленные лояльными предпринимателями и муниципалами, — это реальность общероссийская, а не только кавказская»; скажем спасибо хотя бы за то, что не по всей стране этот кумовской капитализм прикрывается «традициями».