ddd
Магический милитаризм,
КИРИЛЛ ТЕЛИН
или как лечатся от скуки осенние патриархи
- Что говорят в министерстве авиации?
- Они взволнованы, очень взволнованы. Ну и, конечно, весьма заинтересовались.
- А как атомники?
- Им мы еще не показывали. Вы же знаете, что это за народ. Начнут придираться к деталям, кричать, что все это не очень точно, что размеры трубы не те или что она направлена не в ту сторону. Нельзя требовать, чтобы агент восстановил по памяти все детали. Мне нужны фотографии, Готорн.
- Эта нелегкое дело, сэр.
- Надо их раздобыть во что бы то ни стало. Любой ценой. Знаете, что мне сказал Сэвэдж? У меня, доложу я вам, просто волосы встали дыбом. Он сказал, что один из чертежей напоминает ему гигантский пылесос.
- Пылесос?!

Послание Президента России Федеральному Собранию – жанр достаточно специфический; еще в предшествующие годы его зритель мог легко в этом убедиться. Продолжительность Послания то снижалась до 40 минут, то увеличивалась, легко преодолевая полтора часа; в нем то говорили совершенно разные вещи, то много лет безуспешно боролись за одно и то же; главное же в том, что с каждым посланием становилось все менее понятным, для кого же все-таки оно предназначено. Мероприятие было то отчетным, то предвыборным, то демократическим, то реакционным, и при этом, вероятно, никогда не предназначалось собственно парламентариям - но, пожалуй, ни разу в истории современной России оно не было таким, как 1 марта 2018 года.

Никогда до этого дня половина хронометража Послания не была посвящена демонстрации вооружений, сопровождаемой картами ракетного удара по Флориде. Никогда до этого дня Послание не переносили ради «необходимости использовать инфографику», обернувшейся второсортной халтурой силовиков. Наконец, никогда ранее Послание не было документом одновременно электоральным и внешнеполитическим – и сочетание этих двух черт, как сказал бы Наполеон, «есть великий признак».

Дух времени
Первые выступления Владимира Путина, де-юре адресованные Федеральному собранию, представляли собой образец лаконичности программных речей. За первые два срока собственных полномочий действующий Президент в половине случаев легко укладывался в часовой формат своего монолога (учитывая все паузы, аплодисменты и иные церемониальные обстоятельства). Более того, за столь ограниченное время освещалось немало тем, включая политические и административные реформы, проблемы модернизации армии и судебной системы, формирование нового мирового порядка и глобальной экономики. На отрезке 2000-2003 гг. семантическим ядром Посланий были такие слова, как «федеральный», «система», «гражданин» или «экономика», а в целом Путин говорил о более эффективном государстве, удвоении ВВП и долгосрочных ориентирах; в последующие четыре года (2004-2007 гг.) к перечню ключевых лексем добавились «общество», «проблемы», «задачи», «развитие» и пр., а разговор шел о демографической политике, федерализме или пенсионной реформе. В последнем Послании второго срока Путин не преминул напомнить, что сам подобный формат – это «прямой, открытый диалог с людьми (…) конкретный и основательный, концептуальный план развития России»; замечание это особенно символично, учитывая то, что произошло с этим планом и диалогом в рамках третьего срока.

А произошло вот что. Во-первых, Послания резко стали «разбухать», увеличиваясь в объеме, - с 2012 года Путин ни разу не выступал перед Федеральным Собранием менее часа, а по объему слов уже Послание-2012 превосходило Послание-2000 на 86% (как бы символично это ни выглядело). Во-вторых, все чаще в выступлениях Президента стали появляться не конкретные вопросы и проблемы, а общефилософские пассажи, связанные с «историческими эпохами», «национальным сознанием» и прочими «традиционными ценностями»; Послание из программного текста медленно превращалось в массовую терапию "Прямой линии" и "больших пресс-конференций". Ну а выступление 2018 года дало повод подумать и о новом тренде, вполне укладывающемся в «доктрину медоеда», - Послание вдруг намекнуло на то, как больно могут жалить русские угрозы. Петр Первый, помнится, грозил шведам национальной урбанистикой; спустя три столетия выяснилось, что в качестве аргумента можно использовать штуки попроще.

Даже в сравнительно жестком выступлении 2006 года (одной из ключевых тем которого было развитие российской армии) Путин, успевший рассказать и о «Тополях», и о «товарище волке», в целом уделил этой части менее 20 минут. 1 марта 2018 года он говорил о вооружениях почти 50, и этот удвоившийся по времени рассказ сопровождался веселыми картинками: вот ракеты летят на Флориду, вот ракеты огибают земной шар, вот ракеты, ракеты, ракеты…Лексемы нового Послания были радикальнее всех предыдущих: «оружие» президент упомянул 42 раза, «ядерный» - почти 30 раз, «сила» - 24; словом, за весь свой первый срок Владимир Владимирович не упоминал «оружие» столько, сколько он говорил о нем первым днем наступившей весны. Любители «магического милитарилизма», безусловно, могут сказать, что в начале Послания Путин назвал его "особым" и "рубежным", но, положа руку на сердце, что так отличает 2018 год от лихолетья Югославии и Афганистана, Ирака и Грузии, Ливии и Украины?

Пожалуй, только мироощущение элиты, и в этой части представленный в Послании "дух времени" заставляет не столько удивляться, сколько тревожиться: видимо, на третий год санкций у руководства шестой экономики мира и ключевого экспортера углеводородов в Северном полушарии действительно не осталось иных политических козырей, кроме очередных Wunderwaffe и демонстрации сомнительных медийных достижений Министерства обороны, - причем сказать нечего как собственному избирателю, так и зарубежной аудитории. "Предложите название нашему новому оружию", - произносит с трибуны лидер самого мирного государства на планете, никогда не занимавшегося, если верить официозным лозунгам, ни агрессивными войнами, ни колониализмом, ни даже "мировой революцией"; стоило бы посмотреть на реакцию условного RT, если бы подобное заявление сделал президент США или премьер-министр Великобритании, да еще за две недели до собственных перевыборов.

Куда только девается весь пафос необходимости борьбы за права человека и демократию, когда речь заходит о необходимости реализовать собственные интересы? Здесь, оказывается, все возможно, нет никаких ограничений. Но, понимая всю остроту этой проблемы, мы не должны повторять ошибок Советского Союза, ошибок эпохи "холодной войны" - ни в политике, ни в оборонной стратегии. Не должны решать вопросы военного строительства в ущерб задачам развития экономики и социальной сферы. Это тупиковый путь, ведущий к истощению ресурсов страны. Это тупиковый путь.
Владимир Путин, год 2006-й
Осень патриарха
Кроме того, на милитаризацию повестки дня влияет еще один важный фактор - время. Несмотря на то, что авторитарные режимы любят пенять демократическим на многократно избираемых лидеров, остающихся у власти долгие годы, упрёк этот, пожалуй, выглядит несколько сомнительно: Имон Де Валера, Фелипе Гонсалес или Франклин Делано Рузвельт, конечно, не теряются в компании «10+», но и до среднеазиатских или латиноамериканских рекордов с их четвертьвековыми или многодекадными правлениями им далеко. Главная проблема задержавшихся во власти лидеров, однако, не срок как таковой, а скорее уж скука, приходящая вместе с этим сроком в отсутствие конкуренции, - как заметил Максим Саморуков, «пост главы государства не предусматривает дальнейшего карьерного роста, поэтому усталость от рутины приводит к тому, что они начинают мыслить в масштабах столетий». Человек, обреченный на необходимость принимать конкретные решения здесь и сейчас, внезапно возвращается в детство, когда сказочная простота дополнялась мифическим долготерпением.

С течением лет граница между тем, что надо изменить, и тем, что следует принять, ибо поправить невозможно, неуловимо стирается; кроме того, годы на руководящих должностях не слишком способствуют росту профессионализма и компетентности. В результате неудовлетворенные амбиции дают странные и даже нелепые всходы: одни лидеры увлекаются лингвистикой, другие задаются расовым вопросом, а третьи и вовсе пытаются законодательно запретить горе и беду. Увлечение милитаризмом в этом ряду не самая, быть может, драматичная страница, но, пожалуй, одна из самых засаленных - и, конечно же, затратных: прибыли армия не приносит, зато чувством собственной важности в особо тяжелой форме страдает даже в отсутствие военных конфликтов. По данным компании IHS Markit, глобальные оборонные расходы в 2018 году составят 1,67 трлн.$ - сумма рекордная и беспрецедентная со времен Второй мировой. Специалисты Стокгольмского института исследования проблем мира (SIPRI), в свою очередь, отмечают рост военных расходов во всех регионах мира, за некоторым исключением одной лишь Западной Европы; действительно, в войнушку любят играть дети и руководители по всей планете.
Среднерусский цугцванг
Многих Послание 2018 года если не напугало, то ошарашило - конечно, еще Черномырдин предупреждал, что "никогда такого не было, и вот опять", но в случае с гулко бряцающими МБР вдруг не оказалось никакого "опять": просто на огромном экране Манежа показывались устремленные к Флориде боеголовки, и все это сопровождалось продолжительной овацией. На таком фоне прежние либеральные страшилки, связанные, к примеру, с возвращением техники на парад 9 мая, кажутся еще большей мелочью, чем обычно, - оказывается, чтобы потрясти арсеналом, вовсе не нужно никакого торжественного события, и в этой тотемной демонстрации мало приятного.

Конечно, одновременно это ласкает чьи-то детские грезы о сверкающих латах, спасенных принцессах и мире, стертом в ядерную труху ради цивилизационной справедливости. При всех рисках, исходящих от таких людей, увлечение вечными вопросами, метанарративами и броскими блестящими тратами, будь то изобретение сверхоружия, поворот рек или покорение далеких планет атомными авианосцами из пайкерита, ни в коей мере не специфически российские вопросы - этим страдали и страдают многие лидеры развивающихся и даже развитых государств. Однако в отечественном сценарии, разыгрывающемся у нас на глазах, есть две важные детали - хорошая и плохая.

Хорошая заключается в том, что от серьезного увлечения безумными поворотами на идеологических виражах Россия, пожалуй, застрахована - пережитых в XX веке неприятностей нам всем хватило с лихвой, и даже в период "холодной войны" орудующий ботинком Хрущёв скорее смущал, а не радовал Советский Союз. Уроки Великой Отечественной ("Убейте войну, прокляните войну, люди Земли") стали мощной прививкой от милитаризма, а от новых мифов и "великих проектов" россиян до сих пор спасает цинизм предшествующих лет; они могут массово записываться на митинги, но нелепо ждать от них искренней веры в высокий пафос, давно обесценившийся в условиях российского изобилия. Поэтому наш милитаризм и "магический": он пленяет яркими красками и производит яркое впечатление, но в какой-то момент смешение правды и иллюзии дает о себе знать.

Плохая же новость такова - никакого универсального иммунитета от ошибок и случайного срыва прошлое все-таки не дает, а иногда может идти и во вред: как напоминает Себастиан Хафнер, именно уверенность в немецком порядке и здравом смысле усугубила проблемы веймарской Германии, не дав вовремя осознать масштаб нацистской угрозы и встретить ее во всеоружии. Ведь вопреки всем знакомым культурным, институциональным, экономическим факторам иногда срабатывает незнакомый триггер, и привычная картина мира резко меняется. Там, где вероятность такого триггера допускается, последствия его смягчаются; там, где риск недооценивается, ущерб от него лишь растет.

По вине ли Послания или всего лишь на его фоне, но российская политика находится в состоянии причудливого цугцванга: конечно, она нисколько не похожа на безумные деспотические режимы Африки или Средней Азии, но и степень ее структурной прочности не следует переоценивать. Тактика вместо стратегии, обещания вместо стабильности, а теперь и пушки в роли смазки избирательной кампании - тут уж действительно не ясно, что будет дальше, особенно в условиях, когда политики и управляемое ими общество идут разными дорогами.