ddd
Academia, Мир
Люстрация на марше
1403

ИЛИ КАК ПЕРЕСТАТЬ БОЯТЬСЯ И ПОЛЮБИТЬ ДИСКРИМИНАЦИОННЫЕ МЕРЫ

Photo copyright: (c) United States Holocaust Memorial Museum

Одна из самых популярных политических мантр последних десятилетий, ошибочно приписываемая Уинстону Черчиллю, а на деле обнаруживаемая в трудах Ансельма Батби, гласит: «Кто в молодости не был либералом, не имеет сердца; кто в зрелости не стал консерватором, не имеет мозгов». Эта вырванная из контекста цитата, самим Батби названная «парадоксом Бёрка», как бы подталкивает нас к смягчению собственных взглядов и отторжению радикальных методов и идей: резкость, мол, свойственна юношескому максимализму, и негоже взрослым людям держаться прежних идеалистических позиций. В XX веке парижские студенты ответят на такие призывы емким лозунгом «Soyez realistes, demandez l’impossible!» («Будьте реалистами, требуйте невозможного!») — и, тем не менее, многие политические проекты по-прежнему критикуются по той лишь причине, что кажутся «неоправданно резкими», «радикальными» и «грубыми».

В России объектом такой критики является, к примеру, идея люстрации — законодательного ограничения доступа к власти для людей, принадлежавших к прежним правящим структурам, а также преступным, запрещенным или совершавшим массовые преступления группам или сообществам. Несмотря на то, что слово «люстрация» стало одним из центральных понятий посткоммунистического транзита 1990-х гг., когда в странах Восточной Европы развернулись масштабные демократические реформы, сопровождавшиеся установлением различных ограничений для бывших сотрудников органов государственной безопасности (к примеру, восточногерманской Stasi), членов правивших коммунистических партий (чехословацкой КПЧ или польской ПОРП) и иных связанных с павшими режимами активистов, Россию — и некоторые другие страны бывшего социалистического лагеря — люстрация обошла стороной. Дошло даже до того, что в некоторых российских учебниках под «люстрацией» стали подразумевать только открытие информации, ранее засекреченной по соображениям госбезопасности, — что, без сомнения, было важной, но далеко не главной характеристикой даже восточноевропейской люстрации. Поэтому, чтобы разобраться в направлениях критики, справедливой и несправедливой, нужно хоть немного разобраться в теории вопроса.

Верховенство дискриминации

Римские корни понятия «люстрация» вряд ли станут для кого-либо откровением – однако изначально это слово использовалось применительно к особому религиозному ритуалу искупления и очищения. Вокруг освящаемого места или лица трижды проводили жертвенное животное (или проносили иные дары), после чего жертву сжигали с большим количеством благовоний. В городах такие публичные ритуалы проводились, как правило, вслед за очередной переписью гражданского имущества (люструмом); вне городских стен священнодействие нередко проводилось для освящения урожая, отдания воинских почестей или даже благословения родившихся детей. Как бы ни хотелось критикам люстрации видеть в ней какую-то кровавую дань, возносимую по надуманным основаниям, для римлян центральным смыслом люстрации было именно очищение посредством некой специально проводимой процедуры — словари поясняют, что нередко люстрация вообще не была связана с принесением некоей реальной жертвы, а представляла собой омовение горячим воздухом и т.д.. Сохраняется этот верный исторический акцент и в современных условиях — так, в венгерской политической практике калькированный термин «люстрация» не используется, вместо него употребляется слово átvilágítás, означающее «отбор», «просеивание», но никак не «жертву».

В нынешнем значении «люстрацию» чаще всего действительно привязывают к событиям посткоммунистического «просеивания», забывая о том, что даже в XX веке легко отыскать случаи запрета на профессию для целых категорий граждан, значительно предшествующие 1990-м гг.. Здесь уместно вспомнить и опыт «денацификации» в послевоенной Германии 1940-х-1950-х гг., и борьбу с «контрреволюционными элементами» в советской России; кроме того, примером люстрации можно считать и репрессии Франко в адрес испанских республиканцев (довольно вспомнить подписанный еще в 1939 г. закон «О политической ответственности»). Да и до двадцатого века различные ограничения нетрудно обнаружить в истории самых разных стран и систем, причем не только в случае пореформенных инициатив, но и в качестве постоянной практики стигматизации:  в Англии вплоть до XIX века католикам было очень непросто делать карьеру на госслужбе, а в Османской империи практика девширме (принудительного набора на службу юношей из немусульманских семей) была связана с различными ограничениями по национальному признаку. Иными словами, мы можем обнаружить довольно тонкую (и часто пересекаемую) грань между люстрацией и дискриминацией — при том, что последней, вероятно, столько же лет, сколько человечеству в целом.

На первый взгляд, это дает первый сильный козырь в руки критикам люстрационных процедур: в случае той же посткоммунистической трансформации лозунги демократизации и верховенства права соседствовали с откровенно дискриминационными практиками, которые ограничивали доступ к власти для десятков и сотен тысяч людей. Многие видят в этом не только нарушение определенных этических предписаний, гарантом которых объявляет себя государство, но и потенциальную угрозу «национальному примирению» — обиженные не забудут об обиде, из запыленных сундуков снова вытащат ветхозаветный принцип «око за око», и наряду с формальными структурами в государстве будут существовать мощные неформальные объединения «бывших», отстраненных от власти, но никак не от располагаемых ресурсов. Без сомнения, подобный риск присутствует — и даже этическая неоднозначность люстрации подмечается критиками довольно метко. Однако люстрацию нельзя считать однозначным синонимом беззаконной дискриминации, и главных причин у этого несовпадения две.

Во-первых, в отличие от дискриминации или сегрегации, в основу которых могут быть заложены религиозные или национальные предрассудки, архаичные формы идентификации или просто шовинистские идеи в самом диком выражении, люстрация ставит во главу угла момент «вины» — намеренных и умышленных преступных действий, формой ответственности за которые и является ограничение в правах. Главный мотив, подталкивающий власти к началу люстрации после революционных или ненасильственных изменений, — восстановление общественного доверия и «перезагрузка» политического класса с целью сохранения демократических институтов; бесспорно, это напоминает знаменитую «дилемму Бёкенфорде», согласно которой демократический и либеральный режим вынужден для собственного сохранения отказываться от части соответствующих принципов и ценностей — однако не менее странно выглядит обновление политического режима, происходящее без обновления тех лиц, которые, собственно говоря, этот режим и представляют. Никого из ревнителей верховенства права не тревожит, к примеру, наличие в уголовном праве практически любой страны профессиональных ограничений для лиц, совершивших тяжкие преступления: 47 статья УК РФ отдельно прописывает лишение профессиональных прав как вид наказания, а 33 статья оговаривает, к примеру, статус «пособника» как соучастника преступления — таковым объявляется, к примеру, человек, устранявший препятствия для совершения преступления. Нетрудно понять, что информаторы спецслужб, ответственных за пытки, подпадают под этот юридический статус — трудно представить, по какой причине профессиональные ограничения для таковых людей должны считаться формой подавления и едва ли не апартеида.

Во-вторых, люстрационные процедуры отличаются от дискриминации именно своей формальной ограниченностью и необходимостью следовать целому ряду предписаний, которые в случае неформальной «охоты на ведьм» могут игнорироваться и не приниматься во внимание. Так, советский опыт борьбы с контрреволюцией вряд ли может считаться люстрацией по причине исключительной неопределенности самого явления «контры»: циркуляры ВЦИК определяли последнюю как «всякую попытку присвоить себе функции государственной власти» и «всякие выступления против Советов и советских учреждений». Для сравнения, люстрационное законодательство посткоммунистической Чехии очень четко обозначало круг лиц с ограниченными правами: в него входили представители руководства компартии, начиная с секретарей районного уровня и выше, штатные сотрудники и осведомители Службы государственной безопасности, члены Народной милиции, студенты и преподаватели высших школ КГБ и МВД СССР, политработники Корпуса национальной безопасности и т.д. В связи с подобной точностью и ограниченностью ряд авторов полагает, что люстрация — это инструмент не cтолько карательный, сколько, в известной степени, страховой: он предписывает следовать официальным нормам в тех ситуациях, которые иначе могли быть разрешены с большими жертвами и большим размахом насилия. Неконтролируемая люстрация легко превращается в самосуд и произвол, которые отнюдь не способствуют стабилизации политического порядка: так, история расправы над супругами Чаушеску в ходе Румынской революции, видимо, оказалась настолько шокирующей для руководства страны, что оно так и не смогло инициировать процедуру официальной люстрации.

Гарантии давности

Еще одним аргументом против люстрации становится обращение к правовому принципу nulla poena sine praevia lege poenali («нет наказания без предшествующего закона»); этот принцип запрещает обратную силу принимаемых законов, т.е. распространение принимаемых норм на деяния, совершенные до их принятия. Это, казалось бы, дает определенные гарантии защиты представителям люстрируемых категорий граждан: как правило, их ответственность связана именно с событиями отдаленного прошлого, когда действовали нормы, придававшие их действиям вполне легальный характер. Однако нельзя забывать, что, во-первых, люстрация сама по себе является не запоздалым уголовным трибуналом, но перспективным, направленным в будущее ограничением профессиональных или (реже) политических прав, а во-вторых, может опираться на имеющиеся положения документов международного права — таких, как Всеобщая декларация прав человека 1948 года, Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 года или Римский статут Международного уголовного суда 1998 года. Довольно странно утверждать, что Нюрнбергский трибунал был незаконным политическим судилищем, потому что законодательство Третьего рейха-де делало действия нацистов правомерными; руководствуясь такой установкой, можно оправдать едва ли не любую репрессивную систему, какими бы жертвами ни сопровождалось ее существование.

Кроме того, люстрация может быть проведена и по более мягкому сценарию, не подразумевающему формального поражения в правах, но предусматривающему удар по репутации экс-истеблишмента: так, в Польше люстрационный закон 1997 года не предусматривал наказания за сотрудничество с коммунистическими спецслужбами, но лишал права занимать государственные должности в случае отсутствия публичного обнародования сведений о таком сотрудничестве. При этом важно отметить, что «третья Речь Посполита» до принятия довольно мягкого закона сталкивалась со всеми «преимуществами» отсутствия люстрации: бывшие члены номенклатуры заняли немалое число важных государственных постов и с огромной пользой для себя участвовали в приватизационных процессах. В такой ситуации мало нового для России: по оценке Яцека Василевски, до 67% советской номенклатуры и в РФ сохранило свои статусные позиции, либо учредив бизнес, либо оставшись во власти — так, первые бизнес-проекты Михаила Ходорковского патронировались ЦК ВЛКСМ, массовая приватизация превратилась в очередной «номенклатурный» проект, и даже спустя десятилетия процент выходцев из советской элиты оставался высоким. В случае с Польшей острота проблемы стала очевидной так быстро, что инициатором люстрационного закона стал президент Квасьневский, сам в прошлом являвшийся членом коммунистической партии.

Гораздо более реальной проблемой для отправления люстрации является тот факт, что юридически выверенные процедуры нередко носят формальный характер, наталкиваются на серьезное сопротивление или попросту саботируются, не приводя, вместе с тем, к разрешению общественных проблем, а лишь загоняя их глубоко в социальную ткань. Пугающей, на первый взгляд, перспективе реальной «чистки рядов» — пугающей, среди прочего, из-за укоренившихся в России коннотаций слова «чистка» — противостоит, таким образом, возможность сохранения тех самых режимных характеристик, от которых люстрация призвана избавить общество. Когда в ФРГ конца 1950-х гг. вскрылось, что 66% руководителей министерства внутренних дел и 77% высших чиновников министерства юстиции являются бывшими членами НСДАП, в общественном мнении это произвело эффект разорвавшейся бомбы – общество просто не подозревало, что между обещанной денацификацией и реальной жизнью пролегает столь колоссальная пропасть. Вполне уместно предположить, что обнародование этой статистики и схожие события, такие, как разоблачение нацистского прошлого Курта Кизингера или Ханса-Мартина Шляйера, сильно повлияло и на взгляды тех молодых людей, которые сформируют впоследствии «Фракцию Красной Армии» (RAF) и начнут «городскую герилью» против немецких властей.

На сегодняшний день, страны Восточной Европы, не осуществившие люстрацию ни в какой форме, — Румыния, Россия, Молдавия или Болгария — явно не могут считаться островками стабильности и благополучия: в этом отношении куда лучше выглядят Чехия, Германия или Польша, где люстрационные процедуры были проведены в полном объеме, пусть и по разным сценариям. Так, в индексе восприятия коррупции средний показатель перечисленных внелюстрационных стран в 2016 году составляет 37, а осуществивших люстрацию — 66; в индексе демократии Economist Intelligence Unit средняя оценка первых — 5,72, вторых — 7,76. Исключением является, пожалуй, словацкий опыт, где люстрационных актов де-юре не было, а позиции страны в различных рейтингах весьма высоки, — однако и здесь до сих пор периодически появляются инициативы проведения запоздалой чистки. Кроме того, когда в 2004-2005 гг. словацким Институтом национальной памяти были открыты списки лиц, сотрудничавших с коммунистическими органами госбезопасности, свои должности потеряли несколько министров и депутатов национального парламента, а также священнослужители и другие высокопоставленные деятели.

Sic semper tyrannis

Вместе с тем, говоря о люстрации, важно помнить об еще одном моменте, подчеркивающем ее защитный характер, — дело в том, что ограничение политических прав иногда оказывается полезным не только в контексте морального очищения, но и в части экономического противодействия реваншу отставленного режима. Не секрет, что для авторитарных и тоталитарных структур характерна крайне высокая степень корреляции политического капитала и материального богатства, и все чаще замечаемый патримониальный характер таких режимов имеет в своей основе именно фактор принадлежности к властным кругам: иными словами, чем ближе ты к властной «семье», тем выше вероятность твоего восхождения в схемах кумовского капитализма. Разрушение этого порядка, таким образом, должно пролегать именно в политической плоскости: даже в таких «гибридных» системах, как современная орбановская Венгрия, именно лишение властного статуса означает потерю финансовых ресурсов, а вовсе не наоборот. По сути, в таких условиях любая «опала» и есть частный случай люстрации, только критерии последней прописывает патримониальный сюзерен, а не представительные институты, и задаются они настроениями, состоянием здоровья, дворцовыми интригами и неосторожно брошенными высказываниями. При этом такая практика не вызывает отторжения у почтенной политики – проводимая же люстрация вызывает страх, что, учитывая прописанные в последнем случае «правила игры», несколько смущает.

Кроме того, возможность адекватной публичной люстрации в современных условиях может выступать едва ли не как ultima ratio против захвата государственности (state capture) со стороны структур то ли силовых, то ли деловых (т.е. прекрасно сочетающих в себе не сочетаемое). Легитимность таких химер, все чаще репрессивных и авторитарных, основана единственно на использовании ими государственного потенциала и его производных — армии, подчиняющейся уставу, налогов, собираемых с населения, внешнего признания, обретаемого нередко через эксплуатацию все тех же изъятых у населения средств. Оружие такого режима против системного очищения — формирование почти религиозного убеждения в том, что в случае люстрации «некому будет управлять», а к решению насущных задач нельзя будет привлечь «людей с уникальным опытом». Постоянное повторение этих аргументов призвано убедить в том, что многомиллионные страны обречены быть пленниками нескольких тысяч «квалифицированных руководителей», на преступления и грехи которых необходимо закрывать глаза, ведь опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг, — однако даже поверхностная проверка на-гора выдает нам изрядную долю лукавства в апологии распухшей и превратившейся в сословие бюрократии. Так, Марио Соареш, первый премьер-министр Португалии после «революции гвоздик», до своего назначения имел крайне скромный начальственный бэкграунд; то же относится и к «отцу современной Канады» Пьеру Трюдо. Зато у каждого второго диктатора бюрократического опыта столько, что хватит на десятилетия: биографии Сапармурата Ниязова или Франсуа Дювалье яркое тому доказательство.

Тайные статьи

В заключение хотелось бы обратить внимание на спорный момент, к обсуждению которого может быть подключена если не люстрация, то хотя бы полемика о ней, т.е. публичное обсуждение вероятных сценариев развития политического режима в случае регулярного нарушения прав граждан. До десятой доли современного государственного бюджета – не только в России, но и в других странах – составляют т.н. «закрытые» статьи; ряд экспертов полагает, что дополнительные опасения должна вызывать и прогрессирующая динамика их разрастания. По данным Василия Зацепина, доля подобных статей в отечественном бюджете только за последние пять лет увеличилась вдвое; по сути, каждый четвертый рубль федеральной казны засекречен. По сути, это представляет собой серьезный вызов для оценки эффективности государственного управления и явный дефект публичной отчетности – при том, что российский бюджет, по данным индекса открытости Международного бюджетного партнерства (International Budget Partnership), является одним из самых транспарентных на планете.

Не меньшую остроту имеет и проблема закрытых данных органов государственной безопасности: вопрос о стражах порядка (и том, who watches the watchmen) по сей день активно обсуждается даже в демократических режимах, а в случае, если последние начинают нарушать права человека на неприкосновенность [частной] жизни, вопрос предотвращения или хотя бы компенсации такого рода действий становится одним из центральных для восстановления доверия к политической системе. Когда государство заранее обозначает для себя траекторию закрытости и утаивания информации, ответом на это может становиться требование более тщательного гражданского контроля при использовании «открытых данных» — но, вместе с тем, реакцией могут быть и агрессивные разоблачения в стиле WikiLeaks, которые, с одной стороны, вряд ли могут быть системным решением, а с другой, значительно снижают доверие к государственным институтам как таковым. «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным», — сказано в Евангелии от Луки; жизнь регулярно подтверждает правоту библейской максимы.

Страх и ненависть

Несмотря на те страхи, которые по-прежнему вызывает в общественном сознании слово «люстрация», четверть века назад в России уже обсуждалась вероятность ее проведения. В 1992, а впоследствии и в 1997 году, Галина Старовойтова выносила на обсуждение парламента законопроект «О запрете на профессии для проводников политики тоталитарного режима». Вскоре после второй попытки она была убита. Пожалуй, в этой трагической истории спрятан как минимум один урок, связанный с люстрацией, — когда общество из-за абстрактных страхов отказывается обсуждать преодоление прошлого, для кого-то абстрактные страхи становятся предельно конкретными.