ddd
Мир
Кровь, почва и хаукарль
1283
Photo: Migrant men stand in front of election posters for French far-right National Front party leader Marine Le Pen in Calais, France, on Monday. | AFP-JIJI

 

В 1904 году, когда в Желтом море сражался с японской эскадрой «Варяг», а на выборах президента США побеждал Теодор Рузвельт, колумнист газеты Daily News, а впоследствии классик британской литературы Гилберт Кийт Честертон опубликовал роман «Наполеон Ноттингхилльский». Фабула произведения, вдохновившего на освободительную борьбу ирландца Майкла Коллинза, была такова: в результате причудливых политических обстоятельств новый британский король повелевает возродить традиции лондонских предместий, и пока все принимают возрождение городских стен, стражи, костюмов и гербов за шутовство или безумие глупца, некоторые начинают относиться к происходящему всерьез. Из комедийного поначалу противостояния «уверовавших» с «рассудительными» рождаются кровопролитные битвы – и мораль книги, рассказывающая о непоследовательности человека и том, как часто ему свойственно ошибаться.

На фоне британского опыта становится немного жаль, что в советской, к примеру, фантастике ближнего прицела (к примеру, в мире Полудня братьев Стругацких) типажи, схожие с лордом-мэром Ноттинг-Хилла Адамом Уэйном и готовые ревностно отстаивать непонятно откуда взявшиеся обычаи, оказались не выписанными – ведь в наше время число людей, яростно защищающих неясные даже для них «традиционные» мантры изоляции и особости, превышает все допустимые границы. А ведь как раскрасили бы новый мир, как дополнили бы светлое будущее брюзжащие почвенники, фанаты незыблемых обычаев Насосных переулков, любители обнажить старые язвы и рубцы всякого рода эссенциальной исключительности! Даже сегодня, несмотря на все связанное с «попаданцами» «творчество», беллетристика никак не может угнаться за реальностью – и, в отличие от веры, восхищавшей в честертоновских героях, мы остаемся один на один с угрюмой серьезностью, обращенной в никуда.

В последние годы все чаще обнаруживается, что большинство наших современников видит в качестве ключевой политической проблемы противостояние глобализации и локализации, «мирового» и «местного», «всечеловеческого» и «национального». Поразительно, сколь многие и вовсе считают эту проблему единственной имеющейся. Несмотря на то, что человечество всю свою историю двигалось в сторону конвергенции и рождения все новых форм объединения, —  от племенного строя до национальных государств, —  даже население стран-лидеров мировой экономики оказывается опьяненным каким-то локальным помешательством и местечковым национализмом. Кажется, что завтра, решив не останавливаться на полумерах, любители «крови и почвы» ради противостояния глобализации поднимут на знамена и феодальные лозунги. Ревнители бургундской чести захотят сбросить тиранию не только Брюсселя, но и Парижа — а гордые херуски выберут нового Арминия и освободят от частей бундесвера Тевтобургский лес. Что будет в России при таком повороте событий, трудно даже вообразить – в нашей стране политизация «традиционных» различий не просто сомнительна, но может, кроме прочего, проходить и по статьям уголовного кодекса, отчего странно, что на мощный российский призыв «народы Европы, разъединяйтесь!» жители отечественных национальных республик не отреагировали соответствующим образом.

Однако пока что свежеиспеченные патриоты из Рязани кричат «Аааа, мы победили Евросоюз!» по случаю Brexit; а житель Залаэгерсега ликует «Хо-хо, Ле Пен!», наблюдая результаты французских выборов с дивана, перешагнувшего полувековой юбилей. Бедность, расслоение, крах пенсионных систем и бессовестная наглость вполне себе «национальной», а зачастую даже и «почвенной» элиты, — все это забыто, табуировано, заброшено на верхнюю полку запылённого шкафа. Терри Пратчетт, наверное, обзавидовался бы сюжетному повороту — люди не просто изображают битву с опасным драконом, они и дракона как такового придумывают, и выходит он, конечно, карикатурой на самого себя. Скрежещут огромные капиталистические зубы, фигура глобальной гегемонии заслоняет небеса, но тут вспыхивает союз Хирурга, Земмура и Шофлина, и колосс рушится, испугавшись трёх питекантропов, вырядившихся Маугли.

В героях Честертона, повторимся, чувствовалось величие веры или чистота духовных помыслов; в нынешних фанатах закрытости и традиционности ощущается лишь тонкий аромат хаукарля – исландского блюда из мяса полярных акул, несколько недель «выдерживаемого» в специальной земляной яме, чтобы из него, уже попахивающего, окончательно выветрились все опасные яды и вещества. Ведь для того, чтобы сегодня выступить с крестовым походом против глобализации «мондиалистов», достаточно вытащить из земли успевшие сгнить «корни», «исконность» и «обычаи», приправив их щепоткой «заговора» и соусом «потери суверенитета». Примеры этого в изобилии представила французская кампания по выборам президента Пятой Республики: при всех недостатках Эммануэля Макрона или Жан-Люка Меланшона убежденность экспертов и обывателей в мессианском предназначении Марин Ле Пен, которую успели окрестить и Жанной Д’Арк, и Марианной в одном лице, была обоснована лишь громкими словами, громоздившимися друг на друга, будто тектонические плиты. В популизме вообще не нужно быть ни здравомыслящим, ни последовательным, а потому никого из пылких сторонников «Марины» не поражало, что личный опыт политической карьеры Ле Пен диссонирует с ее призывом к французским женщинам «оставаться дома», а лозунги сохранения национальных границ соседствуют с утверждениями, что «Крым никогда не был украинским». Бумага, как известно, все стерпит, а обуреваемый праведным гневом избиратель – и подавно.

Этот момент вызывает особое недоумение. Чем вызвана любовь к хаукарль-патриотизму у политиков, понятно – на фоне экономического кризиса и неспособности конструировать ясное представление о будущем паразитирование на прошлом в чем-то выглядит даже естественным, а, следовательно, не столь уж безобразным. Но вот готовность граждан добровольно следовать за дудкой крысолова объясняется, видимо, ресентиментом и обыкновенной местечковостью, ошибочно принимаемой за «консервативные убеждения». В этой связи и неудивительно, что наибольшей поддержкой и Трамп, и Ле Пен пользуются в провинциальной глубинке, где бедность и безработица традиционно выражены сильнее, чем в крупных городах с их более развитой инфраструктурой; исследования показывают, что голоса Ле Пен сконцентрированы в беднейших департаментах и, напротив, наименее представлены там, где высока доля людей с высшим образованием. Последовательна ли позиция этих людей? Нет, они голосуют против власти, не способной улучшить их положение; будь Ле Пен действующим президентом, она получила бы подобное «форточное» голосование против самой себя, и эксперты бы долго спорили, «почему деревня предала традиции» и что за Ротшильды с Соросами заставили людей «забыть корни».

Так уж получается, что один человек, будучи патриотом, выводит свои исследования на мировой уровень и прославляет этим свое отечество; другой же, брызжа слюной, пишет учебники по особой «национальной» логике и призывает закрыть доступ к зарубежным исследованиям, дабы те неокрепшие умы не смущали. Одни разрабатывают кинескоп, основывают компании мирового уровня и социальные сети, охватывающие сотни миллионов людей, — другие призывают все это запретить, построить побольше разных стен и заодно ввести побольше эмбарго, потому что любой выбор будет не в их пользу. Воспетый единожды союз галантерейщика и кардинала то ли дополняется, то ли заменяется коалицией солдафона и мракобеса: для первого настоящее незыблемо, потому что приказано, для второго — потому что священно, неприкосновенно и вообще, не трогайте традиционный реликварий своими лапами.

Конечно, история человечества знает попытки преодолеть вызовы и испытания путем запрета на их обсуждение или даже их существовани —  зимбабвийский диктатор Роберт Мугабе, к примеру, запрещал инфляцию (без особого успеха), а туркменские лидеры лечили собственную экономику чередованием величественных эпох: «Золотой век» сменялся «Эпохой Великого Возрождения», а затем и «Эпохой Могущества и Счастья». Однако ни разнообразные туркменбаши, ни какие-либо иные диктаторы не посягали на то, чтобы собственным словом остановить процессы планетарного масштаба, а современные популисты замахиваются, казалось бы, именно на это. И Марин Ле Пен, и Дональд Трамп, и Герт Вилдерс напополам с Фрауке Петри пытаются песочными стенами остановить приливную волну, и если бы они делали это из идеалистических соображений, единственное, в чем их можно было бы обвинить, — это наивность. Имеющийся, однако,  опыт приводит скорее к мысли, что секрет нехитрого слогана «вернем все взад» (он же Make America Great Again, он же Nederland weer van ons, он же Itt az ido) — в холодном расчете. Пока ты не пришел к власти, любые обещания, размахивание мечом и громогласное сотрясение воздуха работают на твой рейтинг и имидж «борца»; в таких условиях самой жизнеспособной стратегией против воинов популизма оказывается их же собственная победа —  пример нового президента США это уже доказал.

Однако пока что пребывание в столь ложной повестке исключительно удобно: глобализм, даром что везде терпит «исторические поражения», никуда не собирается, и потому на воображаемую борьбу с ними можно тратить все больше спонсорских средств и эфирного времени. Для не претендующего на победу популиста нет врага лучше, чем враг принципиально непобедимый; оттого и ведут себя по-разному китайские прагматики, ведущие расчеты в «чуждой» американской валюте, и отечественные пустомели, призывающие залить все на свете дополнительной эмиссией русского рубля. Абстракции и выдумки для уверовавших в популизм реальны, а сама действительность невидима — таково, как написал бы Филип Дик, «их чувство пространства и времени«.