ddd
Интервью
Константин Янкаускас: «Рыба наша гниет именно с головы»
901

Константин Янкаускас, депутат районного совета Зюзино, научный сотрудник Институт проблем рынка Российской академии наук и бывший кандидат в депутаты  Государственной Думы по Черемушкинскому округу, — одна из ярчайших оппозиционных фигур московской политики.
Его гражданская активность началась еще в период учебы на философском факультете МГУ имени М.В. Ломоносова, и с каждым годом она не только не снижалась, но, напротив, выходила на новые рубежи. Участие в Объединенном гражданском фронте, движение «Солидарность», скандальные обвинения и домашний арест из-за участия в кампании Алексея Навального…»Новая Республика» встретилась с Константином, чтобы обсудить, каково это — быть молодым оппозиционным политиком.

 

 Новая Республика (далее — Н.Р.). Константин, добрый день. Первый вопрос нашего интервью, в принципе, созвучен его общей теме — какова жизнь оппозиционера в современной России? С какими основными проблемами сталкиваетесь лично Вы — в своей жизни, в своей профессиональной активности?

Константин Янкаускас (далее — К.Я). Знаете, тут, как мне кажется, нужно в первую очередь определиться с понятиями. «Оппозиционер» сегодня — термин достаточно широкий, и даже если вспомнить закон об иностранных агентах (ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части регулирования деятельности некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента» от 20.07.2012 N 121-ФЗ — примечание Н.Р.), то фактически любой фотограф где-нибудь в Омской области на основании его норм может столкнуться с выталкиванием в оппозицию, даже если сам того не желает. Это раз.

Второй момент — я бы сказал, что я не самый типичный представитель оппозиции, поскольку как минимум с 2011 года участием в митингах или партийной активности занимаются тысячи людей, и жизнь каждого из них достаточно обычна и слабо отличается от жизни других — кроме, может быть, некоторого чувства дискомфорта из-за того, что не все родственники или коллеги по работе разделяют твои взгляды. Если же брать категорию каких-то активистов, то да, здесь есть некие дополнительные сложности — на меня, к примеру, заведено уголовное дело, я год просидел под домашним арестом и полтора года нахожусь под подпиской о невыезде, отчего периодами не могу покидать пределы города Москвы, не говоря о стране в целом. Тот же Навальный до сих пор невыездной. Все это несет в себе, конечно, некоторые физические ограничения, но я не уверен, что при их отсутствии я куда-то чаще выезжал.

Ну и плюс, конечно, если ты занимаешься политикой на серьезном уровне — как депутат или кандидат в депутаты, ты понимаешь, что твоя жизнь находится под пристальным контролем даже не столько общественности, сколько специальных органов. Мне перед выборами, например, взломали все аккаунты и все пароли в социальных сетях, почте и так далее. Получается, что твоя активность накладывает на тебя дополнительные ограничения или требования к поведению — я бы не сказал, конечно, что это жизнь Рахметова, который лежит на гвоздях и постоянно страдает, но все же более спрос с самого себя становится гораздо строже. В целом же, жизнь оппозиционера гораздо ближе к жизни обычного гражданина — они пользуются общественным транспортом, занимаются повседневным трудом, — я работаю научным сотрудником в институте РАН, — словом, мы живем ровно так же, как большинство жителей страны.

Н.Р. Вопрос в продолжение — имеющий, наверное, особое звучание для Вас в контексте заведенного уголовного дела. Есть весьма популярная точка зрения, что в случае перехода в оппозицию ты начинаешь сталкиваться с материальными проблемами, препонами, сложностями и так далее. Это так? На что жить оппозиционеру в таком случае?

К.Я. Ну, нельзя сказать, что таких случаев нет — причем они касаются, опять-таки, не людей, чьи фамилии на слуху, а рядовых активистов, которых могут попросить либо не заниматься политикой, либо уйти с работы. В конце концов, подтверждением является «Болотное дело», по которому люди просто сели в тюрьму, и подавляющее их большинство — это просто граждане, сочувствовавшие идеям, высказанным на митингах. Но я бы не сказал, вместе с тем, что сегодня повторяется советский опыт с вытеснением диссидентов на периферию социальной жизни; в нынешних условиях это больше связано, как мне кажется, с личными качествами людей — руководителей, коллег и так далее. Начальник может оказаться нормальным человеком, отделяющим твои профессиональные качества и политические убеждения, — так было в моем случае, — либо человек может оказаться…ну, не вполне молодцом, так скажем. Когда я столкнулся с уголовным делом, никаких дополнительных проблем на работе мне это не доставило, все отнеслись с пониманием, хотя я вынужден был взять отпуск за свой счет. А сейчас вышел на работу, все нормально, никто меня не притесняет и не подталкивает к увольнению.

Н.Р. Вот, кстати, вопрос о понимании. Взаимодействия с властью и взаимопонимания с ней мы коснемся позже, а сейчас хотелось бы спросить, так скажем, об общественности. Опять же, в стране популярна позиция «страшно далеки они от народа», и потому хочется спросить — насколько часто Вам приходилось сталкиваться с непониманием со стороны людей? Есть ли какие-то сложности в общении с обычными гражданами?

К.Я. Вы знаете, у меня таких проблем нет и никогда не было. Могу сказать, что даже во время выборов в Госдуму, когда за полгода я обошел почти все дворы в восьми районах, где проживают сотни тысяч избирателей, у меня не было проблем с гражданами. Я понимаю, конечно, что для части наших сограждан некоторые вопросы являются почти сакральными, а легитимность президента похожа на легитимность царя, но мы, во-первых, стараемся избегать прямых конфликтов в обсуждении спорных вопросов, а во-вторых, никто не нападает на нас с криками «вы белоленточники, будьте вы прокляты» и так далее. Мы можем открыто обсуждать любые вопросы, и я замечаю, что даже самые выигрышные для власти вопросы — Крым, Украина и так далее — все больше утомляют людей, они видят, как много эти темы обсуждаются, а повседневные проблемы в это время не решаются. Я работаю муниципальным депутатом, и люди ко мне чаще всего приходят с очень конкретными вопросами, касающимися нашего района, нашего двора, и проблемы все примерно одинаковые — чиновники не делают, чиновники коррумпированы и так далее. Никакого дискомфорта в общении с гражданами здесь не испытываешь, скорее наоборот.

Н.Р. Если Вы упомянули чиновничество, должен спросить — по Вашему мнению, наша условная политическая «рыба» гниет «с головы» или «с хвоста», больше проблем возникает из-за системы в целом или из-за неких «перегибов на местах»? Что больше вредит людям — политика верхов или политика мелкого зарвавшегося чиновника?

К.Я. На этот вопрос, на первый взгляд, не так просто ответить, поскольку у нас в политике если не выстроена, то уж точно действует некая система отрицательного отбора — я имею в виду ту схему, при которой выше всего ценятся не профессиональные качества человека, а его лояльность, включенность в кланово-патронажные схемы и так далее. Поскольку такое положение дел — прямое следствие наличия «вертикали власти», выстраиваемой и пестуемой долгие годы, то ответственность, очевидно, лежит на ее архитекторах — система, которая когда-то оценивалась как правильная, работает так, как работает. Все проблемы идут от этого: нет отбора, нет социальных лифтов, нет ротации.

Я лично знаю случаи, когда люди — обычные, профессиональные люди — приходили на руководящие должности в управах, но не состояли в «Единой России», и всем было видно, что человек работает хорошо, но не продвигается выше, поскольку не делает определенных вещей, связанных с этой партийной принадлежностью. Рыба наша гниет именно с головы, и вина здесь лежит, не в последнюю очередь, на президенте, назначения и решения которого поддерживают имеющуюся систему. Москва здесь удачный пример: жена предыдущего мэра занималась строительством, бывшая жена нынешнего мэра занималась плиткой и бордюрами, о том, какие слухи сейчас ходят, и говорить излишне. То же самое не только с подчиненными, но и с друзьями — мы же все помним, что скромный виолончелист у нас имеет оффшорную компанию с огромными оборотами. Каким образом глава управы может поставить себе даже моральный барьер, если видит на верху карьерной лестницы такие вот образцы? Если начальник жульничает, он не может требовать от подчиненных соблюдения каких-то правил приличия.

Да и вообще, оценивая систему, я считаю, что нет никакой принципиальной разницы между «низовой коррупцией» и «элитарной коррупцией» — коррупции либо много, либо пренебрежительно мало…А то раньше у нас были одни только коррупционеры-врачи да коррупционеры-учителя, потом наконец-то появились коррупционеры-губернаторы, но до самого Улюкаева как будто бы не было коррупционеров в Правительстве — мне кажется, что так все-таки не бывает.

Н.Р. Точка зрения ясная, но тогда есть еще вопрос — а как менять такую систему? Если снизу такую трансформацию инициировать невозможно, то как ей меняться — откуда-то возьмется добрый светлый лидер с чистым лицом? Как произойдут изменения к лучшему — если произойдут, конечно?

К.Я. Если я буду публично и прямо отвечать на этот вопрос, мы можем нарушить требования Уголовного кодекса, который мы с Вами, конечно же, чтим. Изменения реальные, изменения системные, на мой взгляд, должны произойти снизу, и все делается как раз для этого — но только в таком виде, одно описание которого, повторюсь, может привести к жестким обвинениям в мой адрес. Многие представители оппозиции у нас любят говорить о честных выборах, допуске в парламент и так далее, любят говорить о некой альтернативе, лежащей едва ли не под ногами, — но ведь люди у власти, наверное, будут держаться за нее до последнего, пока все не будет освоено и вычищено окончательно. У них картина восприятия мира искажена, и та пропаганда, которую мы видим на телеэкране, начала искажать мировоззрение и у тех, кто ее запускал и придумывал, — мы наблюдали то же самое в СССР, кстати. Люди создали картинку, чтобы кормить ею жителей страны, но сами стали рабами этой картинки — им кажется, что они строят тут «третий Рим», идут по особому пути, сражаются с Америкой и Европой посредством всенародной поддержки гастарбайтеров на митингах… У нас цифры опросов общественного мнения, конечно, отражают общее настроение поддержки президента, но это происходит в условиях безальтернативности, пропаганды и так далее. Изменения могут начаться очень скоро, но они, увы, будут болезненными.

Н.Р. Некоторое время назад российскую повестку встряхнула дискуссия двух политологов: Григорий Голосов представлял точку зрения, что в России авторитарный режим, «электоральный авторитаризм», Екатерина Шульман говорила о «гибридном режиме». Как Константин Янкаускас — как муниципальный депутат, как политик — охарактеризовал бы российской политический режим?

К.Я. В научный спор я, конечно, не хотел бы включаться — несмотря на то, что заканчивал отделение политологии философского факультета, — но, на мой взгляд, обывательско-депутатский, так скажем, мы живем в условиях диктатуры. Мягкая эта диктатура или «жесткая» — вопрос сложный; для Евгении Чудновец это «жесткая» версия, для узников 6 мая, Евгения Урлашова или Бориса Немцова — однозначно «жесткая». Для других есть цензура в СМИ, разжигание ненависти на официальных каналах и в официальных изданиях.

Н.Р. Раз уж речь зашла об осужденных по «Болотному делу», Константин, не можем не задать вопрос — как лично Вы относитесь к действиям некоторых из людей, кто отбыл срок по итогам скандального процесса, а сейчас по целому ряду процессов занимает то лоялистские, то даже ультралоялистские позиции? Насколько этично, по Вашему мнению, будучи жертвой некоего режима, впоследствии быть даже более жесткую и агрессивную позицию, чем этот режим?

К.Я. Знаете, я не буду комментировать действия таких людей. Пусть все, что они сейчас делают или говорят, остается на их совести.

Н.Р. Хорошо, тогда перейдем к вопросу, который часто задают лидерам оппозиционной повестки. Представим, что власть в стране сменилась, голова «рыбы» поменялась, так скажем. Какие должны быть первые три шага новой власти, какие решения лично Вы считаете наиболее важными и срочными, требующими безотлагательного принятия?

К.Я. Для меня это сложный вопрос. Есть вещи, требующие первоочередного вмешательства, — к примеру, освобождение политических заключенных, безусловное и безотлагательное. Есть вещи технологического плана — Путин, например, один из первых указов посвятил гарантиям своим предшественникам, и мне кажется, что новый лидер такие решения принимать как раз не должен. Навальный хочет дать такие гарантии — мне кажется, что это ошибка. У нас в стране должна появиться традиция, в соответствии с которой все, включая первых лиц, равны перед законом, и не должно быть никакого пожизненного иммунитета.

Есть вещи, важные в плане социально-экономического развития, и их тоже нужно принимать срочно. У нас происходит чудовищная деградация социальной сферы, прежде всего, образования и медицины — погром последней добрался уже до Москвы, и то, что сейчас происходит в столице и крупнейшем городе Европы, достаточно дикая, варварская история, ведь если не будет медицины и образования, не будет и России. Нужна смена приоритетов государственной бюджетной политики, нужно восстановление сельских школ и больниц, нужно сокращение расходов на полицейский и государственный аппарат, — словом, работа, связанная с наведением порядка в управлении госактивами и их последующей приватизацией. Нужно увеличивать налогообложение людей со сверхдоходами и сверхприбылями — да, это тоже нужно.

Н.Р. Кстати, по мотивам разговора о решениях очень короткий вопрос, связанный с конкретной существующей нормой. Есть разные позиции по ее поводу, кто-то призывает отменить эту статью, кто-то призывает скорректировать ее правоприменение…речь, конечно о 282-й статье УК РФ. Каким будущее этой статьи видится Вам?

К.Я. Статья 282 должна быть, конечно же, отменена. Она могла бы иметь хоть какое-то право на существование в другой формулировке и в условиях прекрасно работающей судебной системы, но в нынешних реалиях это откровенный инструмент расправы и инструмент подгона статистики по преступлениям.

Н.Р. Хорошо, спасибо. Вернемся, если Вы не против, к общим вопросам. Очень часто в исполнении самых разных людей мы наблюдаем удивительную апелляцию к установкам русской политической культуры — у нас здесь, мол, своя демократия, свои ценности, свое обыкновение. Согласны ли Вы с такими позициями, с тезисом «Россия — не Европа», и какой Вам видится русская культура в этом случае?

К.Я. Знаете, с одной стороны, разговор о какой-то особой политической культуре — это, конечно, пропаганда, направленная на жителей страны, и здесь надо заметить, что культура нашей элиты, запускающей такую пропаганду, мало чем отличается от образцов поведения других элит в авторитарных или олигархических режимов, например, в той же Украине. То, чем занимается элита, совершенно противоречит тому, что она пропагандирует, — более того, четкого оформления даже этой самой пропаганды, кроме какого-то культа насилия и возврата к Домострою, нет.

С другой стороны, на Западе, при всем этом, чиновники даже более аскетичны или выдержанны — к ним приковано большее общественное внимание, и потому они меньше себе позволяют. У нас же нехватку общественного контроля и некоторое неудобство от резкого различия действий и деклараций прикрывают пропагандистским трюком. Почему люди в Европе имеют право на нормальную медицину и жилищный ремонт, почему там они могут прийти и поменять правительство по итогам выборов, а русские люди — не могут? Наши власть предержащие, к их великому сожалению, не могут просто сказать людям «вы свиньи, нам плевать на ваше мнение», и потому придумываются разные аргументы в пользу той же позиции, только более изысканные и прикрытые идеологическими построениями. Вот в чем наш особый путь — в декриминализации домашнего насилия, в защите обиженных верующих, в 282-й статье? Пропаганда — и ничего более, и то, что образ жизни нашей элиты даже более развращенный, чем на Западе, это убедительно доказывает.

Н.Р. Вы уже сказали, что путь трансформации нашей страны, даже если он не будет случайным или стихийным, скорее всего будет, так скажем, непрост и тернист. Между тем именно эти сложности нередко выводят в качестве аргумента против каких-либо изменений — пусть, мол, будет то, что есть, лишь бы не было волнений, жертв, кризиса и так далее. Вопрос — как Вам кажется, вне зависимости от того, сложным или несложным будет путь к этому, насколько, в целом, перспективной будут изменения в России? Дадут ли они какой-то более справедливый, более открытый в плане власти результат?

К.Я. Действительно, страх революционных изменений является одним из доминирующих чувств в современной России. Как у наших родителей был страх войны, так у нынешних поколений есть страх волнений и беспорядков, но в какой-то момент даже это чувство будет перекрыто ощущением бесперспективности настоящего, его безвыходности, и эта чаша весов перевесит имеющиеся страхи. Люди будут хотеть изменений просто потому, что дальше так жить будет нельзя; никто не сможет спрогнозировать, когда это случится и что послужит спусковым крючком, но это, очевидно, рано или поздно все же случится. Интересно при этом, что вся пропаганда власти в таких условиях направлена на материализацию таких потрясений — условно говоря, если ты борешься с революцией, которой на самом деле нет, рано или поздно ты сам ее сотворищь. Если ты сражаешься с врагами, значит, они где-то рядом, подступают, ведь так? И люди живут именно с таким чувством, материализуют его.

Мне очевидно, что люди, которые сейчас управляют нашей страной, обладают абсолютно искаженным представлением о действительности. Новый руководитель-реформатор не придет, я в это не верю, — раскола элит на самом деле нет, люди готовы сдавать какие-то элементы системы для поддержания ее на плаву, как было в деле с Улюкаевым. Такая схема будет действовать до самого последнего переходного момента, увы, — и рано или поздно чувство надвигающейся катастрофы станет просто невыносимым.

Н.Р. А не произойдут ли после этого какие-то необратимые негативные изменения? Страна такой процесс выдержит?

К.Я. Мне кажется, пока мы русские, пока мы говорим на одном языке, живем одной культурой и одним образом мысли, одними корнями, ничего подобного случиться не может. Есть библейская фраза «Смерть и жизнь – во власти языка», и пока наши люди живы своим языком и культурой, могут, конечно, случиться многие неприятные события, но развалить страну и изменить национальное самосознание невозможно.