ddd
Французский жир
Camera Obscura
Photo by Bruno Barbey, 1968 (c)


"Мне кажется, что дети будущего века будут изучать 1968 год так же, как мы сегодня изучаем 1848-й"
(из письма Ханны Арендт Карлу Ясперсу)

Из всех способов решения проблем самым глупым и одновременно, вероятно, самым популярным является публичное отрицание их существования. С чем бы мы ни сталкивались, - с масштабной экономической депрессией или с частным случаем конфликта отцов и детей, - всегда находится резонер, который с умным видом произносит: "С жиру беситесь". Или "попробовали бы вы это в мечети". Или "скажите спасибо, что не как в Зимбабве". Такие персонажи находятся даже в самом Зимбабве - потому что, в принципе, любую проблему можно объявить несостоятельной в сравнении с какой-нибудь жутью и каннибализмом.

Майские события 1968-го - одну из самых известных историй противостояния государства и университетов - многие люди начинают комментировать именно так. Вслед за Сусловым или Пазолини нынешние эмигрантские "журналисты" или отечественные "консерваторы" нарекают студенческие волнения бунтом "отросших животиков", забывая о том, что в один год с французами протестовали немцы и мексиканцы, японцы и турки, американцы и итальянцы. По всему миру происходило рождение "новых левых" - людей, противопоставлявших себя неравенству и патернализму, "обществу потребления" и социальному конформизму, бюрократии и циничной политике обмена прав на масло (как бы много последнего ни становилось). Плечом к плечу со студентами, возмущенными реформами в образовании и информационной монополией государства, начинали бастовать рабочие, которых не устраивала причудливая однобокость экономического роста, а "коктейли Молотова" летели то в советские танки, то в американскую полицию, то в кабинеты итальянских чиновников…

Во Франции все началось еще в марте 1968-го, когда в ответ на арест антивоенных активистов поддерживающие их студенты захватили университетские здания Нантера и Сорбонны. Самым удивительным в дальнейших событиях было даже не то, что бунт приобрел общефранцузский масштаб, а то, что начинался он на фоне многолетнего экономического роста и даже "стабильности", что и давало критикам основание обвинять протестующих в своеобразном "национал-предательстве". Однако на фоне бездействия ошеломленного правительства, сподобившегося лишь объявить студентов "кучкой экстремистов", к последним меньше чем за месяц успели присоединиться рабочие, по-прежнему получавшие "минимальную" заработную плату, а также публичные интеллектуалы - Жан-Поль Сартр, Мишель Фуко, Андре Глюксманн и многие другие деятели культуры, обращавшие внимание на то, что "процветание" отчего-то касалось далеко не всех. 7 мая, уже после закрытия Сорбонны (впервые за послевоенные годы) и масштабных столкновений с полицией, забастовал весь академический Париж; через неделю в стачках и протестах участвовала уже пятая часть населения страны - почти десять миллионов (!) человек, причем половина из них бастовала более 14 дней подряд. Замер общественный транспорт, не работал телеграф, в парламенте обсуждался вотум недоверия правительству; государственная машина оказалась если не в тупике, то уж точно в довольно неудобном положении.

Тем не менее, Пятая республика, как и кинематографическая Империя двенадцатью годами позже, все же нанесла ответный удар: несмотря на то, что президент Де Голль сначала отступил, предложив провести общенациональный референдум по вопросам, затронутым протестующими, уже 30 мая он распустил Национальное собрание, и через месяц голлистское "Объединение в поддержку республики" впервые в истории Франции получило абсолютное большинство в парламенте, а Федерация демократических и социалистических левых - главная оппозиционная сила во главе с Франсуа Миттераном - распалась, не выдержав поражения.

Казалось бы, все студенческое движение, будто пар, вылетело в свисток, и "революция-1968", о которой многие говорят до сих пор, так и не состоялась. Однако в противостоянии студенчества и Де Голля, как сказал бы, наверное, барон Кубертен, ценной была не только победа, но сама возможность высказывания и право быть несогласным с незыблемым, почти сакральным авторитетом. Да, всего через два года после "Красного мая" Сорбонна была реорганизована в 13 отдельных академических структур, да, левый порыв продлился недолго, не выдержав ударов Праги, Камбоджи и Афганистана, - но и Де Голль вынужден был по итогам волнений уйти в отставку, да и правительства по всему миру, пусть и вынужденно, но стали считаться с мнением молодежи и интеллигенции, профсоюзов и активистов борьбы за права человека. Кроме того, именно 1968-й показал нам до сих пор действующий арсенал государственного лоялизма: масштабные "митинги в поддержку", разгон демонстраций силами полиции и, конечно же, обвинения в финансировании из-за рубежа ("Невозможно, чтобы все эти движения одновременно вспыхнули сразу в таком количестве стран без чьей-то оркестровки", - говорил о событиях 1968-го Де Голль); из опыта противостояния этим методам родились и новые способы политической борьбы.

Революция умерла, как умирали когда-то короли, - но, подобно монархам, она все равно продолжает здравствовать. Люди приучились быть реалистами - и до сих пор не устали требовать невозможного.