ddd
ВП/Platea
Спектакль без лица
1045

Недавно состоявшиеся дебаты Алексея Навального и Игоря Стрелкова, несмотря на всю свою бессодержательность, все же преподнесли несколько важных уроков о современной российской политике. Не занимая в упомянутом противостоянии чью-либо сторону, «Новая Республика» пытается разобраться, что же осталось в сухом остатке от случившейся довольно пресной дискуссии.

 

Несмотря на то, что дебаты в отечественном публичном пространстве — жанр столь же редкий, сколь и острая политическая сатира, многие знаковые высказывания относительно дискуссии Алексея Анатольевича и Игоря Ивановича прозвучали задолго до того, как оппоненты уселись за стол под председательством Михаила Зыгаря. Театральная байка гласит, что артисты массовки, обязанные изображать беседу, повторяют реплику «о чем говорить, когда не о чем говорить», — русским же публицистам и блоггерам всегда есть что сказать даже до того, как случаются обсуждаемые события.

Прежде всего проснулись трогательные ревнители какого-то воображаемого благочестия, которые на фоне тотального идейного безрыбья свято защищали последнее, — мол, рукопожатные лидеры демократической оппозиции не имеют ни морального, ни политического права садиться в одном поле с персонажами вроде гражданина Гиркина. Кажущаяся этическая безупречность этой позиции, однако, отражает многолетнюю склонность некоторых спикеров общаться лишь на те темы, которые им привычны, — и на темы, где они более или менее склонны сохранять лицо; то, что эти вопросы давно не представляют особого интереса для населения, — дело десятое. Кроме того, именно Гиркин-Стрелков бросил Навальному своеобразный вызов, и хотя многие «лидеры мнений» вообще не склонны реагировать на брошенные перчатки, для политиков «новой волны» это, слава Богу, пока неприемлемо. Дело здесь не в «росте узнаваемости», как писала «Новая газета», или даже «получении голосов избирателей-националистов», как написал сам Навальный, — просто слишком долго ответом на политические вызовы было угрюмое молчание или популярная страусиная позиция «мы не будем дебатировать, мы будем работать». Итогом этого стало выжженное дискуссионное поле — вместо актуальных разговоров о политике в России практикуются ритуальные вызовы блоггеров в Государственную Думу и шаманское камланье на набившие оскомину прямые линии. Конечно, Монтень был прав, утверждая, что «невозможно вести честный и искренний спор с дураком», однако нынешнее количество дураков связано, не в последнюю очередь, именно с тем, что десятилетиями с ними не спорил вообще никто — а биология учит нас, что отсутствие хищников приводит к резкому росту даже самых уязвимых популяций.

Разочаровывающий результат дебатов, однако, добавил очков тем, кто с самого начала призывал их не проводить. Действительно, и Навальный, и Стрелков провели дискуссию на удивление вяло, предпочитая ограничиваться шаблонными фразами («СМИ будут свободными») либо исторической истерией («Никому сильная Россия не была нужна»); кроме того, само течение беседы навевало такую скуку, что следить за последней на протяжении полутора часов было подобно просмотру режиссерской версии уорхоловского ««Empire». Итогом дискуссии стало отсутствие каких-либо итогов, кроме благодарности модератора аудитории «за то, что она выдержала один час и 21 минуту», — однако и в таких условиях можно сделать два замечания, важных для понимания происходящего в российской политике.

Во-первых, мы по-прежнему находимся в плену того состояния, которое Сергеем Ушакиным было метко названо «афазией» — своеобразной формой дискурсивного паралича, при которой «индивид не может выразить себя адекватно, не может найти подходящую символическую форму, в которой означающее и означаемое гармонично соответствовали бы друг другу». Особенность российской афазии в том, что в ней заперт не индивид, а все общество, которое до сих пор не может даже описать наблюдаемую реальность, — не говоря уж о том, чтобы создать какой-то чаемый «образ будущего». Навальный и Стрелков вспоминали 90-е, говорили о монархии и марксизме, о Западе и Российской империи, Максиме Горьком и трехлинейных винтовках, — важные вопросы актуальной русской повседневности для них если и существовали, то описанные в столь же причудливых, хронологически «чеховских» декорациях. Печально то, что проблема таких дебатов — не в конкретных спикерах; страшно даже представить, что было бы, окажись на месте Навального и Стрелкова условные Чаплин и Лимонов (и уж тем более почетные единороссы). Сам язык российской политики за долгие годы не смог срастись с реальной жизнью: в 1997-м, в 2007-м, в 2017-м мы все еще обсуждаем, выносить ли Ленина из Мавзолея, какая из балерин практиковала экарте в спальне цесаревича — и кто же все-таки был прав в Гражданской войне, Расколе и Смуте.

Вторым важным уроков дебатов стало очередное подтверждение того, что традиционные политические ориентиры и маркеры в российской политике значат чуть более, чем ничего, — Навальный и Стрелков лишний раз продемонстрировали, что «либеральный оппозиционер» может иметь довольно условное отношение к либерализму, а тот, в ком подозревают «национализм», оказывается всего лишь застрявшим в «Кортике» монархистом. Российская политика не просто изощренный спектакль, заполняющий и заменяющий собой реальность, — это представление театра теней, где даже у ключевых актеров нет привычного лица; оттого и приходится российским левым развенчивать причудливые фантазии на тему «Навальный — это Трамп», а корреспондентам столичных газет — объяснять, почему Стрелков ничем не поможет ни русским, ни россиянам. У героев «Покровских ворот», помнится, под маской агнца таился лев — у нас же под маской осла скрывается бобер, и традиционная схватка «всего хорошего» против «всего плохого» превращается в совершеннейшую шизофрению.

Написанное, однако, не означает того, что политически активным россиянам пора, декламируя Шекспира, массово уходить в котельные — скорее наоборот, работа над ошибками, и тем более ошибками столь явными, сегодня может оказаться куда важнее игры по тем правилам, которые ныне нам предлагают президентские выборы. Вместо отрицания дебатов пора, напротив, чаще обращаться к этому редкому зверю, и вместе c анархистами, националистами и православными вместе находить язык, на котором русское общество снова обретет голос, а не будет безмолвным свидетелем бесконечных ток-шоу и площадной брани.