ddd
Кирилл Телин
Пустая Сеть
как политика превращается в самообман
«Lol», - набирает в своем твиттере Тиберий Семпроний по прозвищу Долговязый; всего через несколько недель ему предстоит потерпеть от Ганнибала страшное поражение при Треббии, но пока римлянин пытается троллить Карфаген через твиттер. Карфагеняне поддаются слабо, слоны уже топают через Альпы.

«Деб-ы, бл-ть», - таким селфи с гордо вздернутым указательным пальцем Наполеон 18 брюмера реагирует на действия Директории; впереди государственный переворот, а пока консула репостит аббат Сийес, добавляя Бонапарта в друзья.

14 декабря 1939 СССР удаляют из чата «Лига Наций»; причиной бессрочного бана является агрессия и hate speech в отношении Финляндии. Вячеслав Молотов лишается статуса администратора чата, инвайты Максима Литвинова более недействительны.

Все это, конечно, издевательство над историей, и слава Богу, что пока еще оно воспринимается именно так, - но невозможно без какой-то беспомощной иронии смотреть на то, как государственная политика из привычного нормативного формата выплескивается в социальные сети, а публичные дискуссии превращаются в обсуждение того, стоит ли ставить лайки оппонентам или все-таки необходимо соблюдать здравую принципиальность. Малкольм Гладуэлл, помнится, писал, что цифровой протест не может быть полноценной заменой уличной активности; нетрудно заметить, что и для демократической прозрачности мало популярного твиттера и пары миллионов фолловеров в Инстаграм. У Дональда Трампа почти 40 млн читателей, и все равно никто не может понять, что у него в голове и как он принимает решения; на смену телевизионному шоу как источнику политинформации стремительно приходит сетевой эксгибиционизм. «Новая Республика», не разделяя олдфаговых страхов грядущего Рагнарёка и «конца времен», пытается разобраться, какие политические уроки даст всем нам экзальтированное увлечение «новыми медиа».

Лунная походка
Пожалуй, исследование светлого коммуникационного будущего следовало бы начать с давно известного изречения из Екклесиаста (1:9): nihil sub sole novum, или, как писал, меняя светила, Карамзин, «ничто не ново под луною». Как указывает американский социолог Томас Стритер, сегодня «радио кажется простым и даже старомодным, но некогда оно было поражающей воображение новацией – тем, чем сегодня является Интернет».

Радио и вправду шло той же дорогой: если в 1930-м радиоприемники имело порядка 40% населения развитых стран, то уже к 1950-му эта доля более чем удвоилась и в крупных городах приблизилась почти к 100%. Радио предсказывали важнейшую роль в деле демократизации и распространения знаний; радиообращения к собственным нациям записывали американские президенты и британские короли, фашистские лидеры и руководители ВКП(б). Широко известна история с радиотеатром «Меркурий» Орсона Уэллса и его спектаклем по мотивам «Войны миров», продемонстрировавшая потенциал новых форм коммуникации. Однако уже к концу 1950-х распространение телевидения изменило представления о некогда грезившейся мощи: радио уступило пальму первенства, и сегодня возвращает ее лишь в ситуациях, когда более современные и сложные медиа оказываются недоступными. Тем не менее, оно, пережив этап повального увлечения и почти не ограниченного технооптимизма, закрепило за собой определенные нишевые задачи, а не исчезло. Радио перестало быть «больше, чем радио»; оно стало самим собой.

Современный этап в развитии Интернета (который, впрочем, чаще обозначают уже с маленькой буквы, намекая на распространенность технологии) так же характеризуется исключительной неумеренностью: стремление повсюду видеть «интернет-революцию» доводит некоторых людей до эксцессов почти анекдотических. В 2009 году американский экс-чиновник Марк Пфейфл призвал вручить Twitter Нобелевскую премию мира; многие «эксперты» до сих пор обвиняют интернет в каждой «цветной революции», которая грезится им на мировых просторах. Финансовый пузырь «доткомов» лопнул, помнится, в 2000 году, похоронив таких колоссов на глиняных ногах, как WorldCom или Boo.com; пузырь политического интернета, тем временем, раздувается до сих пор.

Почему же мы можем назвать «пузырем» наблюдаемую в политике увлеченность интернет-коммуникациями? В пользу этого допущения можно привести два обстоятельства.

Во-первых, «великого перелома» в политическом восприятии до сих пор не случилось: несмотря на то, что сегодня интернет-аудитория составляет 80% населения Европы и почти 90% населения Северной Америки, мы видим, что в ходе избирательных кампаний по-прежнему широко применяется телевизионная реклама и прямая полевая агитация. На президентских выборах в США 2012 года затраты на ТВ-агитацию составили порядка 2 млрд. $, что сделало последнюю наибольшей расходной статьей кампании; более того, эти расходы неуклонно росли на протяжении более чем полувека. Бесспорно, в относительном измерении доля ТВ в политической рекламе последовательно снижается (в случае американских выборов с 2008 по 2016 гг. она упала с 69,1% до 59,4%), а доля цифровых технологий, напротив, резко увеличивается (с 0,4% до 9,8%), однако ТВ и new media именно сосуществуют, даже в содержательном отношении дополняя и даже повторяя друг друга. Там, где интернет не имеет сколь-либо сопоставимого потенциала, ТВ доминирует безраздельно; там же, где интернет интенсивно развивается, он не расходится с классическими медиа кардинально – напротив, в современных условиях найти интернет-СМИ, не аффилированное с крупными медийными конгломератами, порой как минимум затруднительно. Да и готовность людей как работать с онлайн-СМИ, так и доверять им пока вызывает некоторые сомнения - так, даже в США интернет-каналам доверяют 16% населения, а телевидению и газетам – 24 и 27 процентов соответственно. Российские цифры не менее показательны – 56% респондентов «Левады-центра» доверяет телевидению и лишь 37% доверяет информации в интернете (по данным ВЦИОМ – 46% против 25%).

Во-вторых, эффективность даже коммерческой интернет-рекламы по-прежнему сомнительна: медийные форматы наподобие тизеров и баннеров не вызывают интереса у аудитории, 56% рекламы ускользает от пользователя, а 85% процентов всех рекламных кликов генерирует лишь 8% потенциальных потребителей. В таких условиях политическая реклама в интернете все чаще походит скорее на мистификацию в духе историй о Cambridge Analytica, нежели на панацею и Deus Ex Machina; слепая уверенность в том, что работа в интернете мгновенно развернет в сторону кандидата молодежь, пока идет во вред людям, вкладывающим миллионы в реализацию нежизнеспособных идей. Бесспорно, новые технологии способны дать конкурентное преимущество тому, кто в состоянии их использовать, но в них нет ни магии, ни волшебного ключа от всех дверей.
Крадущаяся публичность, затаившийся приват
Еще одной угрозой, масштаб которой до сих пор недооценивается как политиками, так и гуру цифровых медиа, являются размытые границы публичности: если раньше можно было провести четкое различие между частными высказываниями и политической позицией, современная степень внимания к любому публичному действию превращает жизнь человека в безграничное минное поле. Когда Дональд Трамп только начал свою избирательную кампанию, люди поражались, как на пост президента может претендовать человек, посвятивший с десяток твитов фильму «Сумерки». При этом уже после инаугурации республиканец не перестает активно вести свой аккаунт - за полгода с января по июль Трамп не баловал читателей новыми перлами лишь 2 дня; все остальное время он высказывался по бесконечному множеству тем от гольфа до подлого канадского протекционизма. Кирилл Мартынов справедливо отмечает по этому поводу: «Страна управляется через примитивные и популистские лозунги, вбитые в 140 знаков (…) на смену управленцам приходят кричалки Трампа». Действительно, исчезновение прежнего водораздела, в свое время предсказанное Жаном Бодрийяром, искажает как характер политики, так и характер медиа: «С уровня исторического выбора, каким оно было, социальное само опустилось на уровень "совместного предприятия", которое обеспечивает свою всестороннюю рекламу».

Это явление и правда имеет двойственные последствия.

С одной стороны, медиатизация политики нередко упрощает, огрубляет ее, превращая свойственные политике сложные объяснения в короткие залпы лозунгов; кроме того, современные исследователи упрекают те же социальные сети в разделении людей по принципу "эхо-камеры" - ситуации, при которой обсуждение тех или иных вопросов проводится не с оппонентами, а только с соратниками и единомышленниками, отчего пользователь, представляющий себя на рубеже технического прогресса, оказывается изолирован в герметичном кружке единообразных мнений. Сотрудники Экспертного института социальных исследований (ЭИСИ), анализируя современный популизм, описывают его именно как "политику для избирателя с синдромом рассеянного внимания", а его подход к работе с web-технологиями - именно как прямое толкование интернета как "сети"; важно не то, что ты распространяешь, а как ты объединяешь людей в сплоченный "агитационный кулак". Президент-популист Трамп со всеми его твитами резко отличается от других американских президентов примитивностью собственной речи: его словарный запас в среднем на 30% беднее, чем у предшественников, предложения в два раза короче, а речевые навыки замерли на уровне тинейджера. Поляк Веслав Брудзиньский, помнится, говорил: "Нужно усложнять, чтобы в результате все стало проще, а не упрощать, чтобы в результате все стало сложнее"; сетевая политика глуха к таким призывам.

С другой стороны, политизация медиа делает открытым для скандала любое, даже ненамеренное публичное высказывание. По сравнению с наступившей эпохой «ответов за слова» знаменитый рейгановский кейс об объявлении России вне закона вскорости может показаться детской игрушкой; сегодня волнения могут вызвать фотографии детей, блоггерская солидарность и даже такой специфический атрибут современности, как food porn. Осторожность никогда не была главной добродетелью политиков – теперь же она сталкивается с еще более опасными вызовами: союз галантерейного опрощения и кардинальских промашек может быть для власти тем зеркалом, которое исказит и без того не слишком привлекательный образ. Как и в случае с радио или телевидением в свое время, политикам кажется, что достаточно "пригласить специалиста" - и он сделает тебя звездой YouTube и гуру интернет-коммуникаций; однако собственная некомпетентность то и дело возвращает общество к прежним перлам и анекдотам.

Необходимо заметить, что Россия уже переживала всплеск интереса к цифровым коммуникациям: в период президентства Дмитрия Медведева, задолго до современной одержимости блокчейном, главы регионов, чиновники и депутаты лихорадочно заводили аккаунты в Живом Журнале. К июню 2011 года почти половина губернаторского корпуса имела в ЖЖ активные профили и с завидной бодростью регистрировалась в Twitter; правда, почти вся сетевая активность напоминала товарищеский матч бесчисленных клонов, а от слога политиков хотелось просто спрятаться. В итоге имитация открытости и публичности крайне редко давала сколь-либо полезные всходы, и мода на такого рода активность сошла на нет; трудно ожидать, что очередная попытка цифровизации политики будет более успешной.

Diem perdidi
Впрочем, критиковать отечественных публицистов и политиков за их призывы поскорее вскочить на подножку поезда, который кажется уходящим, все-таки нельзя: стремление видеть в интернет-технологиях волшебное средство и «кремлевскую таблетку», лечащую от всех болезней, порождается общественным кризисом, а не воспаленным интеллигентским сознанием. Последние десятилетия политика сталкивается с падением электоральной явки, растущим недоверием истеблишменту и, в конце концов, элементарно тем, что политики и обычные люди говорят едва ли не на разных языках. В таких условиях обостряется и без того неудивительное желание верить в чудо – и в роли последнего регулярно выступают то цифровые коммуникации, то громогласные вожди-популисты, то блокчейн с биткойнами. Несложно завысить собственные ожидания, когда страстно желаешь обмануться, - и, к сожалению, на политическом безрыбье любое колыханье невода принимаешь за пойманную золотую рыбку.

Виновата ли в этом сама Сеть? Нет, это, наверное, один из тех редких случаев, когда верны слова Андрея Аршавина: наши ожидания - это наши проблемы. И потому, наверное, следует отделять ожидания от слепой и бессмысленной веры - разочарование в первых может подтолкнуть нас в верном направлении, а потеря последней может кого-нибудь просто добить.