ddd
Кирилл телин
Падение в популизм
photo by Samuel Corum/Anadolu Agency/Getty Images
Президент Трамп, Brexit, победы Марин Ле Пен, 13% голосов «Альтернативы для Германии», триумфы «Шведских демократов», - почти тектонические изменения реальной политики, происходящие на наших глазах, за последние годы перестали кого-либо удивлять. Более того, сдержанный скепсис все чаще уступает место экзальтированному фатализму – «Обамы нет, а значит, все дозволено»; поддавшиеся азарту люди начинают ставить на «темных лошадок», прогнозировать очередной «закат Европы» и, в целом, допускать вероятность любых трансформаций и перемен. Не третий мир и даже не посткоммунистические, а самые что ни на есть развитые страны стали жертвой «правого» или «популистского» поворота – и каждый видит в этом процессе какие-то особые причины. Кто-то указывает на «Великую консервативную революцию», кто-то верит в «русский след», других прельщают консервативные стенания на тему «вот вам ваше избирательное право»… «Новая Республика» пытается разобраться в популистском угаре при помощи экономики – беспристрастного свидетеля того, как на наши позиции влияют самые обыкновенные деньги.
ИСТОРИЯ ВОПРОСА
Тезис "wealth matters" для экономических исследований, мягко говоря, не нов – с позиций современного научного мейнстрима неожиданными будут скорее противоположные допущения. Так, еще в 1990-х коллектив авторов во главе с Адамом Пшеворски, рассмотрев опыт 141 страны на протяжении нескольких десятилетий, пришел к выводу о том, что демократия обретает устойчивость там, где подушевой ВВП составляет не менее 3000$ по курсу 1980 г. (т.е. порядка 8700$ в ценах 2015 г.), и практически несокрушима там, где он превосходит 6000$ 1980 г. (порядка 17500$ в пересчете на современный курс). В 1975 году Говард Блум и Дуглас Прайс показали, что избиратель острее реагирует на экономическую депрессию, голосуя против правительства, «ответственного» за спад, нежели поддерживает политиков, «ответственных» за процветание и рост. Однако утвердившийся позже дискурс «постматериальных ценностей» (самовыражение, свобода, доверие) позволил ряду авторов предположить, что в условиях общего повышения благосостояния материальные факторы потеряли прежнее значение в принятии электорального выбора.

«Правый поворот» показывает, что это, по всей видимости, не совсем так.

Еще в 2011 году Патрик Рут и Йенс Ридгрен предположили, что на голосование шведов за правых политиков влияет не только доля мигрантов в населении, но и уровень образования электората, наблюдаемый уровень безработицы и динамика ВВП на душу населения. В 2013 году Антонис Эллинас пришел к похожим выводам в отношении голосования греков за партию «Золотая Заря». Совсем недавно, в 2016, Рут Дассонневиль и Марк Хоге, проанализировав электоральные решения западноевропейских избирателей за период 1950-2013 г., пришли к выводу, что экономические факторы воздействия на голосование - к примеру, реакция избирателя на финансовые кризисы и спады - могут перекрыть даже влияние традиционно сильных механизмов партийной лояльности, что серьезно ослабляет позиции любой действующей власти.

ГИПОТЕЗА
На представленных ниже данных мы постараемся показать, что пики популярности радикальных партий в восьми странах Западной и Центральной Европы (Австрия, Венгрия, Дания, Испания, Италия, Нидерланды, Франция, Швеция) наблюдались либо в ходе экономического спада, либо в ближайшем электоральном цикле после пика подобного кризиса. В инфографике «Новой Республики» по левой шкале будут представлены три показателя темпов прироста (для подушевого ВВП, для ВВП в расчете на занятого и для подушевого потребления), в правой же шкале будут представлены электоральные результаты радикальных партий. В случае с Италией последние данные включают в себя не только «правых» радикалов, но и левых популистов из «Движения пяти звезд», в случае с Испанией – сумму голосов всех партий, за исключением Народной и Социалистической Рабочей, поскольку в настоящий момент именно Испания из рассматриваемых примеров может быть названа последним бастионом бипартизма.
ШВЕЦИЯ
Представленные данные свидетельствуют: наибольших успехов главная партия шведских радикалов – а именно Sverigedemokraterna, «Шведские демократы», - достигла в тех избирательных циклах, которые следовали за наибольшими падениями благосостояния шведских граждан. Так, в 2009 году ВВП страны в расчете на душу населения упал почти на 6% - и в 2010 году «Шведские демократы» впервые прошли в Риксдаг; в 2012 году ВВП снова снизился – и в 2014 году партия удвоила свой электоральный результат. В 2016 году темпы восстановления шведской экономики снова замедлились – по всей видимости, очередные победы Йимми Окессона не заставят себя долго ждать.
АВСТРИЯ
Кейс Австрийской партии свободы (Freiheitliche Partei Österreichs, FPÖ), на первый взгляд, кажется более сложным. Партия обрела значительную популярность еще в середине 1990-х, и ее успехи уже тогда настолько беспокоили Европу, что после невероятного успеха на выборах 1999 года, когда FPÖ набрала почти 27% голосов, ряд европейских государств почти остановил сотрудничество с новым правительством страны, руководителем которого едва не стал лидер FPÖ Йорг Хайдер. На фоне осложненных отношений с партнерами следующие национальные выборы оказались катастрофой для правых - они потеряли почти 2/3 своих мест в парламенте, и путь к вершинам пришлось начинать заново.

Тем не менее, траектории FPÖ столь же типичны для современных европейских радикалов, как и позерство Хайдера. В 1993 году австрийская экономика скатывается в рецессию – и на выборах в следующем году правые получают 22,5% голосов; в 2008 году экономика проделает тот же фортель – и FPÖ получит более чем приличные 17,5%. Выборы 2013 года Австрия встретит с отрицательными показателями прироста – и правые увеличат свой предыдущий результат на 3%. Единственным исключением из столь «неожиданных» совпадений окажется именно падение популярности в 2002 – но то будет последний цикл, когда FPÖ будет в правящей коалиции. Ее возвращение к оппозиционности будет куда более плодотворным – в 2016 году партийный кандидат в президенты Норберт Хофер чуть было не одержит победу на выборах. От триумфа его отделят доли процента.

ВЕНГРИЯ
Венгерский случай интересен даже не тем, что в центре внимания находится радикальная партия Jobbik Magyarországért Mozgalom, или попросту «Йоббик» (Jobbik); неповторимую эксклюзивность мадьярским реалиям придает некоторая идеологическая близость правых радикалов из «Йоббик» с монопольным монстром партии «Фидес». И те, и другие разделяют ценности «трудового государства»; и те, и другие выступают резко против миграции и за то, что можно было бы назвать знакомым выражением «традиционные ценности». Долгое время считалось, что «Йоббик» все равно остается партией маргиналов – но в 2014 году «магриналы» набрали более 20% голосов; свой голос за «Йоббик» отдало более миллиона человек (всего в два раза меньше, чем сам «Фидес»).

Свой первый прорыв – к 16,67% голосов на выборах 2010 года – правые осуществили на фоне глубокого спада как в экономике, так и в личном потреблении венгров; улучшение результата до представленных выше 20% также было связано с провалом 2012 года. По опросам 2017 года, также не слишком бодрого для экономики, «Йоббик» все еще набирает свои 20% - а вместе с 50% «Фидес» это означает практически нулевые шансы для левоцентристской оппозиции как-либо изменить архитектуру венгерской политики. При этом не ясно, расшатает ли нынешний неформальный блок Виктора Орбана и Габора Воны экономический кризис – то, что выпустит из рук ответственный за положение дел «Фидес», подхватят в итоге именно популисты из «Йоббик».

НИДЕРЛАНДЫ
Обсуждение политического процесса в современных Нидерландах невозможно без упоминания двух фигур, с разной степенью убедительности отождествляемых с правым лагерем. Речь о Пиме Фортёйне и Гирте Вилдерсе.

Пим Фортёйн, застреленный в 2002 году, не стеснялся, поддерживая ряд либеральных инициатив, жестко выступать против иммиграции – и конкретно иммиграции мусульман. Уже после своей смерти Фортёйн умудрился выиграть конкурс на звание «величайшего голландца всех времен», обойдя по итогам голосовании Ван Гога, Рембрандта, Левенгука и даже Вильгельма Оранского. Его политическое знамя подхватил Вилдерс, поныне возглавляющий голландскую «Партию свободы» (Partij voor de Vrijheid, PVV), - называя Фортёйна «роттердамским героем», Вилдерс по сей день эксплуатирует его образ для роста собственной партийной популярности (в буквальном смысле – официально Вилдерс единственный член «Партии свободы»).

Своего наивысшего успеха – 15,5% голосов – PVV получила на выборах 2010 года, которые проходили на фоне исключительно скверного для голландской экономики предыдущего года (подушевой ВВП упал на 4,2%, личное потребление – на 2,5%). 10% в 2012 году снова были дарованы ухудшением положения страны, и оно по-прежнему остается далеким от идеального. Промедление соперников Вилдерса может оказаться новым подспорьем для усиления PVV, а эти самые соперники отнюдь не торопятся – чтобы сформировать правительство по итогам последних выборов, у премьер-министра Марка Рютте ушло семь (!) месяцев.

ДАНИЯ
Датская народная партия (Dansk Folkeparti, DF) – сила, давно обозначившая себя на национальном политическом небосклоне. Как указывает английский журналист Майкл Бут, датчане, в отличие от шведов, не стремились намеренно табуировать вопросы национализма и правого шовинизма – в результате DF оказалась представленной в фолькетинге за 12 лет до того, как того же результата в риксдаге добились «Шведские демократы». С 1998 года Датская народная партия почти утроила свой электоральный результат, став, по сути, второй силой в стране – при том, что положение лидеров, социал-демократов, выглядит все более и более уязвимым.

В 2001 году партия набрала 12% голосов, полученных на фоне экономической депрессии и близких к нулю темпах прироста; та же ситуация повторилась спустя шесть (кризис в строительной отрасли – и 13,8%) и десять лет, когда мировой спад обеспечил DF 12,3%. В 2015 году партия преодолела уже рубеж в 20% голосов – и не собирается останавливаться на достигнутом. Впрочем, подчеркиваемое сотрудничество с правительством однажды уже сковывало партийные амбиции, и своего максимума DF достигла, будучи в оппозиции; в данный момент она занимает промежуточную позицию, «поддерживая» правительство Ларса Лекке Расмуссена, но не входя в его состав.

ФРАНЦИЯ
Во французском случае радикальной силой можно считать политическую партию семьи Ле Пен – правоконсервативный «Национальный фронт». Его электоральные успехи, в сравнительном отношении, впрочем, довольно скромные, давно вызывают беспокойство более системных сил: в 2002 г. не слишком популярный на тот момент Жак Ширак был переизбран президентом только потому, что его конкурентом во втором туре оказался именно Жан-Мари Ле Пен.

Результаты Национального Фронта, впрочем, не хуже шведского или венгерского кейсов отражают страх французов за экономику. В 1993 году из-за спада в национальной экономике Национальный же фронт получил 12,6% голосов избирателей (хотя из-за специфики французской избирательной системы провел в Национальное собрание лишь одного депутата); в 2012 году, то есть почти спустя 20 лет, ситуация повторилась: экономика скатилась в рецессию, а НФ получил 13,6% (проведя, впрочем, лишь двух парламентариев). 2 депутата из почти шести сотен – капля в море; и тем не менее, более высокие достижения НФ в том же Европарламенте до сих пор вызывают у истеблишмента тревогу, хотя, казалось бы, лучше как следует следить за экономикой, нежели за семьей Ле Пен.

ИТАЛИЯ
Главной особенностью итальянской политической ситуации является то, что в ее анализе мы учитываем не только правых популистов «Лиги Севера» (Lega Nord, LD), но и левых популистов из «Движения пяти звезд» (Movimento 5 Stelle, M5S). Традиционно появление последней из названных партий увязывалось с неспособностью системных игроков обуздать общественное недовольство и заново отыскать общий язык с непостоянным итальянским электоратом. Можно, однако, предположить, что не меньшее влияние на успех популистов оказал и экономический спад (ставший, возможно, главным аргументом в пользу «недееспособности» традиционных партий).

В 2008 году на фоне разворачивающегося коллапса итальянской экономики (по итогам 2008-2009 гг. просевшей почти на 10%) одна только «Лига Севера» набрала 8,3% голосов - показатель, неведомый партии с 1990-х гг. В 2013 году популистскую нишу полностью заняли активисты M5S, набравшие 25,5% голосов итальянцев; к тому времени «технические» кабинеты и политики-технократы показали населению неспособность справиться с депрессией. В принципе, показатели Италии в этой сфере до сих пор безрадостны – и проблемой для популистов остается только завышенная ими самими планка; все же иногда четверть избирателей – это перебор.

ИСПАНИЯ
Во многих отношениях испанский кейс является самым интересным из представленных в данном материале: хотя бы по той простой причине, что экономические неудачи правительства сопровождаются, вероятно, самой очевидной деградацией укоренившейся партийной системы. «Незавершенность» испанского бипартизма, о которой продолжают писать специализирующиеся на стране исследователи, привела к тому, что решение многих проблем страны (не только экономических, но и, к примеру, сепаратистских) оказалось приостановлено бесконечным процессом переговоров (о котором и сегодня мечтают участники каталонского кризиса).

В нашей оценке мы считаем «внесистемными» все силы, исключенные из бипартийного торга Народной партии и ИСРП (Испанской социалистической рабочей партии); в основном, это левые, а также автономистские партии (каталонцы, баски, канарцы). По представленной инфографике легко заметить, что обвал популярности истеблишмента наблюдается в моменты экономического кризиса (1993, 2008, 2015-16 гг.): двукратная виктория левой партии Podemos, набиравшей на выборах 2015 и 2016 гг. неизменно больше 20% голосов, является самым убедительным доказательством недееспособности двоевластия Народной партии и социалистов. Долгое время предположение о том, что оппозиция этим двум китам испанской политики будет набирать почти 40% голосов населения, казалось нелепой фантазией; сегодня это самая что ни на есть суровая действительность.

ВЫВОДЫ
Бесспорно, сводить пространство политического выбора к одному лишь голосованию «рублем» (или иной национальной валютой) нелепо: любое социальное решение человека является проекцией множества факторов, сочетание которых и определяет его поведение в каждом конкретном случае. Однако в последние годы политики (и даже политологи) все чаще предлагают нам концентрироваться на темах, по сути своей, нематериальных – «духовных ценностях», «величии нации», «борьбе с миграцией», «восстановлении суверенитета» и т.д.; за бортом оказывается, по сути, то самое благосостояние, к которому стремится любой гражданин, распрощавшийся с иждивением и карманными деньгами, и это дает очень скверные всходы.

Так, отказ от оценки эффективности работы политиков и правительства приводит к деградации экономической дискуссии, деградация дискуссии приводит к искажениям в реальных деловых механизмах - и в итоге, как указывают Дарон Аджемоглу, Георгий Егоров и Константин Сонин, переключение на популистскую риторику в какой-то момент формирует риск общего сдвига всего политического поля. «Дематериализованная» политика все чаще приводит в мир безответственных популистов или откровенных радикалов, готовых на самом деле жертвовать благосостоянием во имя абстракции.

Только уже не ради рейтинга, а ради диалектического перехода из ниоткуда в никуда.