ddd
Глухая
стрельба
Трагедия в керченском политехническом колледже, студент которого 17 октября убил более 20 человек и ранил ещё 50, снова вызвала яростные споры в российском обществе. Пока одни говорят о необходимости ужесточить правила оборота оружия, а другие с привычным же опозданием требуют усилить меры безопасности, главная черта таких обсуждений может остаться неизменной – страшная история никого ничему не научит.
17 октября 2018 года в политехнический колледж г. Керчи среди прочих учащихся зашел 18-летний Владислав Росляков – студент четвертого курса, будущий электромеханик, сын разведенных родителей. В отличие от предыдущих дней учебы, в этот раз Росляков, минуя женщину-вахтера, по неизвестным причинам выполнявшую еще и функции охранника, пронес в здание школы не учебники и тетради, а помповое ружье и, судя по информации следственных органов, несколько самодельных взрывных устройств. Последующие события одновременно и известны, и непонятны: в столовой колледжа произошел взрыв (то ли одной из тех самых бомб, то ли газового баллона), раздались первые выстрелы – спустя примерно полчаса, когда на место прибыли первые наряды крымской полиции, выяснилось, что 17 человек убито и более 50 ранено. Еще четверо раненых (на момент написания этого текста) позже скончались в больницах Керчи. Сам Росляков застрелился в помещении библиотеки, там его тело и нашли полицейские.

К сожалению, события в Керчи – далеко не первый случай чудовищной агрессии в российских учебных заведениях. До этого поножовщина или rampage shooting, как называют массовую стрельбу керченского образца в англоязычных странах, случались, к примеру, в Перми (15 пострадавших), Улан-Удэ (7 пострадавших) и подмосковной Ивантеевке (4 пострадавших) – к сожалению, на этих инцидентах список совсем не заканчивается. Тем не менее, ни случавшиеся трагедии, ни их повторение в новых декорациях не приводят к необходимым изменениям в общественном мнении и общественном же их обсуждении – это, собственно говоря, и пугает.

Общей чертой дискуссий, неизменно случавшихся лишь после трагедий, а следовательно, со страшным и непоправимым опозданием, было неизменное желание людей пожестче закрутить и без того тугую пружину общественной безопасности: задействовать больше полиции, больше сотрудников Росгвардии, больше разномастных дружинников-чоповцев и непременно выдать спецслужбам как можно больше контроля над интернетом. Кому-то в оправдание этого были милы теории заговора («кто-то хочет дестабилизировать обстановку в России»), кому-то – жалобы на новое поколение («сидят в сети, в игры играют, жизни не знают»), кому-то – пришедшая с враждебного Запада мода («это результат глобализации»), но главным оставался прискорбный лейтмотив: каждый эпизод, за которым стояли реальные человеческие жертвы и реальные социальные проблемы, воспринимался как «частность, к общему делу не имеющая никакого отношения». Вместо внимания к причинам трагических событий, мотивам стрелков и тем обстоятельствам, которые могли бы пролить свет на случившееся, «эксперты», чиновники, да и обычные граждане выбирали обсуждение «проблем молодёжи» и стратегию поиска наиболее общих решений – которые, конечно, ничего не могли исправить. Православные психологи рассказывали об «окнах Овертона» и пропаганде каннибализма, специалисты Росгвардии проверяли кнопки тревожной сигнализации, муниципальные чиновники обсуждали новые «системы допуска в общеобразовательные учреждения» - а федеральные власти призывали «не закрывать глаза на то, что интернет несет зло». Словом, на вопрос «кто виноват» отвечали общими фразами, позволявшими кивать на некие «системные факторы», а в части «что делать» рефрен остается неизменным уже десятилетиями: ужесточить, усилить, «плотно взяться» и далее по известному списку. До конкретных проблем конкретных людей и тому, что подтолкнуло молодых ребят на чудовищные преступления, никому не было дела. «Сумасшедшие», - говорили эксперты; «нужна рабочая методология», - рассуждали интеллектуалы.

В этом удивительном равнодушии к человеческим судьбам – вопреки всем траурным покаяниям и состраданию, время от времени выставляемому напоказ, - коренится, наверное, главная беда трагедий подобного рода. Со времен десятиклассника Сергея Гордеева, в 2014 году захватившего заложников в московской школе №263, ясно, что мы в корне неверно воспринимаем логику происходящих событий. Мы отчего-то считаем, что ожесточившимися школьниками руководит слава Герострата, желание стать знаменитыми, прозвучать в телевизионном эфире, набрать, прости Господи, «лайки»… и в то же самое время мы забываем этих людей через считанные дни после трагедий. Кто помнит того же Гордеева? Кто знает хотя бы имена ребят, устроивших поножовщину в Перми и Улан-Удэ? Кто вспомнит Дениса Муравьева и Катю Власову? Речь не о том, чтобы сделать этих детей известными и вдохновить кого-то на схожий опыт, - конечно же, нет; но видеть в искалеченных, отчаявшихся, даже сошедших с ума детях (задумайтесь - детях!) каких-то безличных террористов, одержимых славой и компьютерными играми, - это что-то за гранью добра и зла, это нравственная и гуманитарная слепота максимально возможной степени. Ведь ровно так же мы забываем и жертв этих трагедий – они становятся статистикой, безымянными цифрами, «числом погибших». Андрей Кирилов, Наталья Шагулина, Светлана Бакланова – вместо этих и многих других людей мы видим просто «жертв», разбираясь не в реальных обстоятельствах, а лишь в собственных политических взглядах и социальных комплексах. Стоит случиться стрельбе, как мудрые и профессиональные, состоятельные и состоявшиеся взрослые оказываются не в состоянии рассмотреть конкретный случай и сразу переходят к рассуждениям «в мировом масштабе», выдавливая из себя позорные формулы «очередной случай», «виноваты игры», «не то поколение», «насмотрятся интернета – и идут стрелять». «Причина/мотив не столь важен, если есть хорошая методика решения таких проблем», - убеждают друг друга эти амбициозные граждане; действительно, чего стоит жизнь, когда на другой чаше весов – целая методика!

В 2016 году на конференции TEDMED один из спикеров скажет о стрельбе в школе Columbine: «Чудовищность этой трагедии нельзя измерить количеством смертей и нанесенных ранений». Правота этой реплики подтверждается еще и тем, кто именно её произнес, - а была этим спикером Сью Клиболд, мать Дилона Клиболда, одного из «стрелков» Columbine. «Я не пытаюсь преуменьшить вопиющую жестокость содеянного, - говорила она, иногда делая паузы, чтобы прийти в себя, - но я хотела понять, что было у Дилана на уме перед смертью». Понять – не значит принять и согласиться, понять – не значит простить, но именно понять причины, подтолкнувшие людей к беспрецедентной жестокости, по-настоящему важно для предотвращения таких событий в будущем. Мы же нередко не ищем причины, мы будто бы знаем их заранее, получаем без каких-либо усилий. Конечно же, это интернет, компьютерные игры, американский кинематограф, глобализация, маниакальные наклонности, «группы смерти» в социальных сетях – и никогда те обстоятельства, о которых кротко вспоминает Клиболд: чувство унижения, обида, злость, сложные отношения с окружающими.

Отечественные журналисты уже успели опросить знакомых керченского убийцы Рослякова о его психологическом портрете и получить страшные ответы. У него «не было друзей». Он «ни с кем не общался». Заявлял, что «ненавидит колледж и злых преподов». Жил в съемной квартире с мамой, работавшей санитаром в онкологическом центре – прямо скажем, не самая оплачиваемая и не самая легкая работа на свете. Но кому интересно распутывать этот клубок трагических обстоятельств, когда можно обвинить во всем интернет? Четыре года судьба депрессивного и потерянного студента не интересовала ни его однокурсников, ни преподавателей колледжа, ни соседей, возможно, никого вообще – ведь в любой беде всегда можно было обвинить новые технологии, телевизор и смартфоны, а не окружающих, оглохших от чванства.

В своем выступлении на TEDMED Сью Клиболд вспомнит о «пике жизненного периода крайней ранимости и хрупкости» своего сына. Вспомнит с горечью и сожалением. Для многих из нас, пока дело касается кого-то другого, эти слова – пустой звук; какая ранимость, какая хрупкость! Школьников, по мнению многих, можно хоть завтра отправлять то ли на пашню, то ли на колонизацию далеких планет с билетом в один конец. Если посмотреть на реакцию комментаторов условного «лайфа», 90% из них выступают за превентивные расстрелы, а не за оказание помощи молодым людям, оказавшимся в сложной ситуации. «Психи должны учиться отдельно!», «стрелять на поражение», «вернуть высшую меру наказания», - ограниченной фантазии людей, требующих крови, нельзя даже позавидовать. Наверное, лишь в моменты личной слабости и уязвимости мы можем понять, насколько ценными иногда оказываются дружба или любовь, своевременная помощь родственника, педагога или психолога, возвращение к обычной жизни с ее рутиной, бытовыми радостями и привычной большинству социализацией в школьном, университетском, рабочем коллективе.

Получается, что та же отчужденность, которая порой толкает людей на страшные поступки – от агрессии, обращенной к себе (например, самоубийства), до агрессии, обращенной к другим, - мешает обществу разглядеть в чудовищной трагедии не только число пострадавших, но и отдельные личные драмы. Вместо этого мы, глухие к чужим бедам, предлагаем решения, обращенные к никому и в никуда, успокаивая себя очевидностью готовых рецептов. Но, как говорил когда-то Веслав Брудзиньский, «нужно усложнять, чтобы в результате все стало проще, а не упрощать, чтобы в результате все стало сложнее»; жаль, что мы совсем об этом забыли.