ddd
Мертвая рука
КИРИЛЛ ТЕЛИН
Как обсуждение прошлого лишает нас настоящего
Периодически вспыхивающие в российской публицистике дискуссии об СССР больше всего напоминают старые добрые холивары: участники таких споров принципиально не слушают друг друга, отказываются от содержательных аргументов и предпочитают безостановочно оскорблять соперника. Пока колумнисты справедливо отмечают, что внимание к советскому опыту нередко связано с недовольством современным status quo, «Новая Республика» предлагает поменять местами причину и следствие – и попытается рассказать, как бесконечное обсуждение прошлого лишает нас каких-либо шансов на необходимые изменения.
31 декабря под звуки гимна Александрова у столов собираются члены ДОСААФ. На время поздравления лидера партии прерван «Голубой огонек», и в ожидании человека, находящегося у власти пятнадцатый год, празднующая молодежь хвалится свежеполученными значками ГТО, пьет «Тархун» и вспоминает, как красиво 9 мая шли по Красной площади танки и как здорово было вчера на катке ВДНХ. Родители обсуждают, что сосед стал героем труда, а его сын пошел работать на художественный комбинат. Наконец звенят бокалы, все встречают Новый год.

Не 1980-й, как можно было бы подумать. 2018-й.

Спустя более четверти века с того момента, как распался СССР, жители самой большой страны мира по-прежнему живут в довольно своеобразных декорациях. Они ходят по площадям Ленина, выходя на них с Советских проспектов, и говорят о «холодной войне», отдавая детей в «пионеры». Они обсуждают десталинизацию и «перестройку», читают «Комсомольскую правду» и «Огонек», по-прежнему обожают жвачку и джинсы, периодически затягивают пояса и внимательно следят за тем, не развалятся ли в этом году коварные Соединенные Штаты. Жизнь даже самых молодых россиян проходит в среде, созданной в СССР и наполненной его символами; даже люди, никогда не жившие в Союзе, периодически испытывают странное чувство ностальгии по нему, чему в немалой степени способствует то, что можно увидеть в телевизионных программах или политических заявлениях.

Тезис приведенной в предисловии колонки Олега Кашина, - «неосоветский дискурс имеет протестную природу» - прямо скажем, не первая в российской истории констатация очевидного исторического изворота. Несмотря на убежденность многих «прогрессивных» деятелей в том, что в прошлое русского человека тянет какая-то «не та» природа или, прости Господи, «совковый менталитет», еще в 1999 году, незадолго до возвращения стране «советской» версии национального гимна, философ Федор Гиренок очень лаконично прокомментировал растущую среди жителей России популярность Иосифа Сталина. «Сталин – это эстетический жест восстания против мерзости (…) это жест отчаяния. Последняя надежда найти управу на глупцов», - писал Гиренок, указывая, что обращение к культу усов, трубки и репрессий – неудивительная реакция на происходящие в обществе изменения к худшему. Конец 1990-х действительно был временем редкостного разочарования в рыночных реформах и политике власти: в Чечне начиналась уже вторая военная кампания, шахтеры били касками по Горбатому мосту, а дефолт-1998 резко ухудшил и без того неблагополучное положение населения. Подавляющее большинство россиян не доверяло ни Президенту, ни правительству, и в таких условиях поддерживаемая некоторыми партиями ностальгия по советскому прошлому давала обильные всходы. Как в начале десятилетия на прогрессивность могли рассчитывать только либералы, так к его излету все оказалось ровно наоборот: либерализм девяностых стали хоронить даже его собственные адепты.

Ни к каким последствиям, впрочем, постсоветская ностальгия не приводила: объем внимания к прошлому, будь то сталинизм, полет в космос или хроники увядающей Российской империи, оказался обратно пропорциональным его содержательности. Выведенная, как средневековый гомункул, из жизненных неурядиц и дефицита политической конкуренции, ностальгия обращалась не к реальному историческому прошлому, а к приукрашенной его версии а-ля «какую страну потеряли» - со всеми сопутствующими трагедиями. Повсюду то и дело раздавался плач об очередной брежневской халве, но во рту не становилось слаще – да и не могло при такой причудливой форме аутотренинга. Как указывает антрополог Сергей Ушакин, обществу оказались «нужны знаки, которые считываются, но которые, строго говоря, не читаемы» - такие, как старый-новый гимн, георгиевская ленточка или слоганы «можем повторить». Значимыми их делали не исторический контент или встроенное просветительство, а политическая позиция и очередной критерий для разделения «своих» и «чужих». Обсуждение прошлого оборачивалось его изобретением – и поскольку сами изобретатели совершенно не понимали, как описывать окружающую жизнь и позицию прошлого в этом конкретном настоящем, наряду с историей в процесс «изобретения» вторгались аффекты, эмоции, воспоминания и даже фантазии. Ушакин приводит пример из современного дискурса Великой Отечественной войны - публичные воспоминания о ней в постсоветское время все чаще стали оказываться «вписыванием в контекст прошлого», «переживанием войны людьми, которые к этой войне прямого отношения не имеют»; события войны, ее обстоятельства и жертвы уступают место полурелигиозному разделению «своего» и «чужого» сообразно наличию георгиевской ленточки и степени громкости ликующих криков. Потому и неудивителен расцвет в новой России фантастики «попаданцев»: она и выражала специфическое общественное соотнесение с постоянно обсуждаемым, но совершенно не определенным прошлым. И уж тем более ярко такая литература представляла другой тренд: бегство от настоящего.

Этот способ бегства россияне освоили задолго до эскапизма и дауншифтинга нулевых, когда менеджеры бросали работу в мегаполисе ради бунгало на Бали или «просвещения» в индийских ашрамах, и уж тем более до партийной вненаходимости более позднего времени, когда партийный билет то ли с белым, то ли с бурым медведем избавлял от какой-либо необходимости содержательных дискуссий. «Попаданчество построено на ресентименте», - справедливо указывает критик Мария Галина, и это замечание развивает культуролог Константин Фрумкин, обращающий внимание на то, что через подобное творчество неудовлетворенность настоящим «проецируется назад по шкале времени, превращаясь в желание внести исправления в предысторию», а среднестатистический фанат попаданства убежден, что «в мире должно быть некое скрытое «ядро», доступ к которому обеспечивает власть над миром». Обращение к историческому прошлому страны в результате таких представлений оказалось исключительно формальным – и авторов соответствующей литературы, и ее читателей интересовали, по большей части, «альтернативные» сценарии развития событий, при которых российская трава становилась бы еще зеленее, государство - еще величественнее, а все невзгоды сегодняшнего дня решались бы взмахом крыльев бабочки под бдительным руководством майора КГБ.

Окруженные неустроенным настоящим и не устраивающим прошлым россияне вдруг стали судорожно обсуждать всевозможные исторические перипетии, с которыми когда-либо сталкивалась страна. Переименование улиц и городов было лишь началом, прошедшим для общества относительно безболезненно (хотя тема периодически всплывает то в случае Волгограда, то в случае «Войковской»); но и профессионалы, и обыватели от обсуждения перестройки и советского строя вдруг перешли к диалогам о политике Ивана Грозного, критике отмены крепостного права и обсуждению постельных экарте одной хорошей знакомой Николая II. Причем исторические дискуссии как таковые, несомненно, стоило бы приветствовать – однако российские холивары к истории отношения как раз не имели; главной их целью было получение политических очков и выстраивание собственной гегемонии. Конструктивная дискуссия может способствовать преодолению антагонизма, а российские околоисторические войны давали и дают прямо противоположный результат: одних они маркируют как «врагов», а другим дают формальный инструмент подтверждения своей «лояльности» и статуса «своего». Когда же возникает необходимость не инициировать конфликт, а, наоборот, сдерживать его, приходится использовать причудливые схемы из еврейских анекдотов, объявляя правыми абсолютно всех. Так, в случае с юбилеем Октябрьской революции, событием для нынешнего строя объективно непростым, власти выбрали лексикон «подведения черты под драматическими событиями» и «принятия отечественной истории такой, какая она есть». События былинные, история длинная, вопросы сложные, дискуссия ложная.

Ослабевшее академическое сообщество не смогло вмешаться в подобное положение дел, а экспертной среды, способной хотя бы сдерживать градус высказываний, в России и вовсе не оказалось; в результате политика оказалась хаотичной и деидеологизированной, вчерашние коммунисты легко переходили из лагеря в лагерь, анархо-синдикалисты возглавляли лоялистские партии, а в публичном пространстве место интеллектуалов оказалось занято чумаками, фоменко и стариковыми. Ностальгия по прошлому тогда была лишь следствием более масштабных структурных обстоятельств – но по мере закрепления в головах россиян становилась все более автономным и важным явлением.

«Это совсем другой подход к истории, он основан на аффекте, а не на анализе», - справедливо отмечает Ушакин, и в среде, наполненной аффектами, эмоциями и многочисленными травмами, своеобразная обращенность в воображаемое прошлое оказалась формой сублимации, смягчения собственного психологического положения. Достигнутое обществом состояние заигрывания с предшествующими эпохами, до сих пор выражающееся то в бурном обсуждении советского быта, то в поминании хрустящих царскосельских булок, оказалось неожиданно комфортным: с одной стороны, оно предложило удобные способы замещения спорных вопросов, а с другой, до сих пор опирается на будто бы знакомые ценностные категории. За последними, конечно, уже не заметно переживаемое содержание или целостный политический язык, который описывал бы, что происходит в стране в настоящий момент, - но эти ценностные категории знакомы, и тем привлекательны. «Новая жизнь старых форм подчеркивает неспособность существующих выразительных средств произвести необходимый социальный или коммуникативный эффект», - утверждает все тот же Ушакин в статье, посвященной постсоветской афазии, и это выдает достаточно опасный для общества тренд: из симптома кризиса «ностальгия» и обращенность в прошлое стали нормой жизни. Вынужденной, но все-таки нормой, - более того, эта вынужденность становится все менее очевидной и осознаваемой.

"История сводится к орнаменту. Важно его — орнамента — материальное присутствие (как знак общности), его доступность, а не его генеалогия или смысл. Не надо нам орнаменты расшифровывать, нам и так красиво"

Сергей Ушакин

В России XXI века НКВД может допрашивать даже солдат кайзера Вильгельма
После вульгарного антикоммунизма ранних 1990-х годов присказка «дотянулся проклятый Сталин» довольно быстро стала популярным ироничным мемом, однако и в ней есть некая доля правды, никак не связанная, конечно, с алармистскими страхами красно-коричневого реванша или ренессанса тоталитарного строя. Правда эта в том, что наряду с использованием созданной в советское время инфраструктуры современное российское общество по-прежнему использует еще и знакомые по советскому времени символы – вплоть до конкретных идеологических высказываний, внутренне опустевших, правда, еще в советские годы. Лучшим примером этого можно считать как государственный дискурс, то и дело рассказывающий о «холодной войне» или «происках вашингтонских империалистов», так и, например, программу кандидата в Президенты России от КПРФ Павла Грудинина, в 2018 году рассказывающем о «возвращении ГОСТов» и «уголовной ответственности за втягивание в кабальные сделки». Как система «Периметр», прозванная за рубежом «Мертвой рукой», должна была автоматически нанести ответный ядерный удар даже в случае полного уничтожения советского руководства, так и советский язык наряду с прочими устаревшими формами до сих пор автоматически влияет на отечественную политику. Это влияние может приобретать форму отрицания и обличения советского опыта или, наоборот, выглядеть как его возвеличивание и сакрализация – при всех вкусовых различиях это все та же зацикленность на прошлом, которая не дает ни осмыслить настоящее, не посмотреть в будущее. Историк Полина Потапова в 2016 году привела невероятные цифры: в социальной сети «ВКонтакте», считающейся молодежной, современной и не слишком внимательной к политике, существует 20 000 (двадцать тысяч!) сообществ, «посвященных СССР и различным аспектам жизни государства в этот период», и даже в этих условиях «постсоветская ностальгия в России чаще рассматривается как негативное явление, своеобразная болезнь». Россияне все еще кивают на спокойствие брежневского застоя, пользуются советскими листками по учету кадров, обсуждают Горбачева и Сталина, - но это воспринимается не как элемент повседневности, а как некая временная хворь, этакая болезнь демократического роста.

К сожалению, такая позиция не позволяет разглядеть в подобной «историомании» важный элемент современной действительности: из некогда вынужденного разворота она превратилась в важный стержень общественного пространства, который имеет самостоятельное значение и автономное от кризиса 1990-х существование. Сегодня этот архаичный язык, эта мода на возвращение и разнообразное советское «ретро» - способ коммуникации, форма сообщения друг с другом. Конечно, как бы того ни хотелось российским «либералам» или необольшевикам, советский стиль или память о царской России не плохи сами по себе – просто использование подобного языка в несоответствующих ему обстоятельствах означает разрыв между означаемым и означающим, а значит, приводит к непоправимым искажениям обыденной картины мира. Нельзя всю жизнь оставаться подростком или осваивать Венеру, опираясь на "Страну багровых туч"; постоянное обращение к «советскому» или «имперскому», как и любая аналогия, выхолащивает из политики актуальное ее содержание и представляет собой форму «бегства от реальности». Но к такому поведению выработана привычка, и избавиться от такого состояния в приказном или формальном порядке невозможно. Обществу самому необходимо перевести обсуждение политических проблем в режим «здесь и сейчас» без ставших привычными исторических холиваров – в противном случае от осинки ностальгии глупо ждать плодов «образов будущего».