ddd
Мiръ идей
Александр Ратников
Как (возможно) возникнет российский консерватизм
© Murray Howe, 'Thieves Market', Moscow, 1909
В России отсутствует публичная политика в ее привычном понимании; как отмечают социологи, в стране нет реальной конкуренции партий, развитых институтов гражданского общества и крупных независимых СМИ, избирательное законодательство меняется в угоду конкретным руководителям, а социологические центры, просветительские и правозащитные организации находятся в неуютной резервации "иностранных агентов".

Последствия этого легко наблюдать каждый день - у искаженной политической сферы есть не только видимое проявление в лице несменяемых чиновников или сомнительных государственных инициатив в духе заморозки пенсионных накоплений, но и важное содержательное следствие: в российской публицистике и во всей идейных дискуссиях не происходит привычного для западного обывателя противостояние консервативной и либеральной мысли. Российская политика извращает общественную дискуссию, частью которой должна быть, - а общественная дискуссия, в свою очередь, воспроизводит привычные формулы искаженной политики.

Язык победы
В свое время «Перестройка», а затем развал СССР и создание современной России рассматривались во всем мире как зримый триумф либерализма и связанных с ним концепций – демократии, капитализма, индивидуализма. Мыслящий класс позднесоветского общества, который всегда чувствовал какую-то скрытую ущербность коммунистической идеологии, с не меньшим энтузиазмом, чем раньше, стал говорить о новой реальности - но уже на языке либерализма. Его привлекательность объяснялась новизной и универсальностью – возможностью публично рассуждать, как в Лондоне, Нью-Йорке или Сиднее, чувствуя свою принадлежность к первому миру. Капитализм победил коммунизм, старые идеи отправлены на свалку истории - они оказались не только ложными, но и стилистически уродливыми. Язык классиков марксизма-ленинизма и их интерпретаторов не подходил к возвращению капитализма, в отличие от «новояза» либеральных изданий вроде «Коммерсанта», «Столицы» или газеты «Сегодня».

Либеральная мысль заняла доминирующее положение. На ее языке и ее образами думали члены правительства, крупные бизнесмены, интеллигенция, молодежь. Получалось, что практически любое умное высказывание могло быть только «либеральным»; для кого-то даже условно объявленный либерализм повышал статус текста, выступления или спикера. Вместе с тем работало и обратное правило: среди любых критиков сложившегося порядка отрицание системы означало отрицание «либеральных идей» - даже если сами критики произносили самые что ни на есть либеральные мысли. Так появились консерваторы-от-противного: единственным основанием для "консервативного" их мироощущения было отрицание наблюдаемого "либерализма".

Консерватизм и Пустота
Современный либерализм справедливо связывается с космополитизмом, прогрессом и индивидуализмом; это универсальные ценности, не требующие специфически национального фундамента. Консерватизм же, наоборот, в основе своей требует почвы – не обязательно в виде «почвенничества» как такового, но в виде национального, конкретного фундамента. «Консерватизм всегда, в каждом конкретном обществе, синхронически, на каждом этапе исторического развития, то есть темпорально, представляет собой существенно различные комплексы идей, взглядов и ценностей», - даже Александр Дугин подчеркивает эту черту консерватизма, и это дает ему основание утверждать, что консерватизм – это не идеология и даже не специфически политический феномен. В этой связи, например, интересна символика: классические консерваторы – британские тори - на своей эмблеме изобразили дерево, которое немыслимо без корней. И они там есть. Консервативная мысль ценит статус-кво и чтит символы прошлого. Но что из этого существовало в России 1990-х или 2000-х годов?

Политическая жизнь была очень бурной, стабильность просто не успевала появляться, чтобы к ней апеллировать или иным образом использовать в риторических приемах. Прошлое? Непосредственное прошлое в виде позднего Советского Союза было слишком неприглядным; кроме того, у него оставались многочисленные свидетели, которые не хотели в него возвращаться. Новоявленным консерваторам оставалось лишь вспоминать царскую Россию и пытаться выстраивать диалог с церковью – одним из столпов консерватизма на Западе. Впоследствии, однако, стало очевидным, что в исполнении постсоветского общества никакого успеха эти попытки не имели, выродившись лишь в «православный сталинизм» и прочие макабрические конструкты.


Кремлевская таблетка
Внезапную поддержку консерватизм со второй половины 2000-х начал получать от Кремля. В то время, как российский мыслящий класс по-прежнему создавал спрос на либерализм, консерватизм получил мощного и опасного заказчика – власть. Политическая и экономическая стабильность подавались как достижение президента Владимира Путина, но ей не хватало идейного оформления, и в этом отношении консерватизм, с опаской воспринимающий перемены (в том числе и необходимые для развития), выглядел очевидной идеологией-фаворитом. От Конгресса русских общин российская политика легко перекочевала к "Родине", Изборскому и Столыпинскому клубам, возвращению церковного величия и поиску "византийских" корней.

Эталонным образцом консерватизма по заказу стал ресурс «Русская idea», действующий при поддержке близкого к Кремлю фонда ИСЭПИ. Сайт публикует тексты по истории России, избегая при этом острых повседневных тем. Действительно, как консерватизм с его уважением к частной собственности может смириться с реновацией? Самое смешное «Русская idea» рассказывает о себе сама: «Наш сайт будет носить также неофициальное имя – Русская Idea. Это означает, что мы предполагаем опираться в строительстве нового консерватизма на наследие русской философии – а сам этот термин родился внутри нее… Каждое из трех направлений русской культуры – русская идеалистическая философия, русская фантастика и русский рок — представляли собой то, что Шпенглер, а вслед за ним и Бердяев, называли «псевдоморфозой» — стилем культуры, в котором национальное содержание пытается выразить в себя в диалоге с заимствованной формой».

Российскому консерватизму отказывают не просто в собственной форме, а даже в названии на русском языке – «Русская idea». Idea, как мы помним, - "существительное, концепт, суть". И все это – заимствованное, подчеркнуто иностранное, причем на английском языке Локка и Гоббса. Но, так и быть, мы дадим idea побыть русской.

Государство способно привлечь значительные материальные ресурсы, чтобы наполнить консервативные организации содержанием в виде участников, грантов, конференций, etc. Но из этих попыток ничего не выйдет – и это было очевидно с самого начала, ведь идеи не развиваются под пристальным взором заказчика, тем более, когда схема выстраивается так прямолинейно. Практически невозможно изобрести «легитимизирующий консерватизм» - представление о благостном настоящем, для которого опасны любые перемены, тем более в Кремле. У России по-прежнему нет идеального прошлого. «Сделаем Россию снова великой» - калька с трамповского слогана «Make America Great Again», но американский избиратель еще помнит Рональда Рейгана, а что помнит российский? Свободные, но тяжелые 1990-е, голодные 1980-е, очень условно – благостные, но все-таки "застойные" 1970-е? Какой консерватизм на них построишь?

Кремлевским политтехнологам в их попытках запустить консервативные институты (СМИ или think-tank) будет мешать и тенденция на антиинтеллектуализм, которую еще в 2013 году угадал Александр Баунов. Начиная с 2012 года российская власть изгоняет из своих рядов способных людей, и если ничего не изменится, то придумывать консерватизм станет элементарно некому, а шансы на реинкарнацию триады «православие, самодержавие, народность» станут и вовсе ничтожными.
Народное будущее
Впрочем, совсем забывать о современном российском консерватизме тоже не нужно. Автор теории официальной народности – граф Сергей Уваров – в молодости был либералом. Его эволюция показывает один из путей возникновения осмысленного консерватизма. Победивший в начале 1990-х годов в России либерализм был крайне эклектичным. Даже спустя тридцать лет в массовом восприятии либералами считают очень разных мыслителей – от Юлии Латыниной до Григория Юдина. Очевидно, что с течением времени либеральный фланг будет расслаиваться. Тот же Баунов в 2017 выступает с более консервативных позиций, чем несколько лет назад. Это размежевание ожидаемо от либерализма – жанр свободного рассуждения совершенно необязательно приводит к осознанию необходимости расширения свободы и ускорения прогресса.

Куда важнее иное – своеобразным «заказчиком» нового российского консерватизма должны стать сами люди, а не власть. Идеологи, которые смогут угадать чаяния масс – за осмысленные перемены, семейные ценности, баланс частного и государственного, ответственную власть – изобретут консерватизм XXI века. Он не будет легитимизировать пребывание в Кремле одного человека или искать образ идеальной потерянной Родины, а станет лишь прагматичным набором принципов. Даже его стилистическое оформление будет второстепенно. Конкуренция с таким противником заставит либералов четче формулировать свои взгляды, а полемика новых консерваторов и либералов вернет в российскую общественную дискуссию интеллектуальное измерение. Оно было утеряно в последние годы не только из-за действий власти, но и из-за отсутствия умных раздражителей для либеральных публицистов.

Высмеять «Русскую idea» даже сегодня просто и приятно, но хотелось бы большего.