ddd

Интервью с Иваном Чихаревым

Разговор о судьбе политолога и русской сложности
Как проект, созданный политологами для обсуждения политики, "Новая Республика" решила не оставаться в стороне от обсуждения нашей профессиональной судьбы и решила взять интервью у Ивана Чихарева - политолога-международника, недавно ответившего Алексею Чеснакову на новый манифест о "смерти политолога".

"Профессия - это общественно санкционированная деятельность"

Новая Республика (Н.Р.). Иван Александрович, наш первый вопрос будет связан с Вашим недавним текстом для "Актуальных комментариев", где Вы вступили в заочную полемику с Алексеем Чеснаковым относительно профессиональных перспектив российских политологов и их текущего статуса. Начну я здесь несколько издалека, и прежде, чем обсудить профессию, спрошу так - а есть ли в России вообще некое сообщество, которое можно было бы назвать именно "политологами"?

Иван Чихарев (И.Ч.). Во-первых, я бы не назвал полемикой мой ответный комментарий на заметку Чеснакова: я прекрасно понимаю, что это тонкая интеллектуальная провокация, направленная на то, чтобы вывести из зоны комфорта всех, кто считает свою профессию связанной с политикой. Там есть также доля сарказма, адресованного авантюристам и "антрепренёрам" от профессии, но она вторична. Главная мысль Чеснакова - уверен - связана с выталкиванием политологов в "зону развития".
Что касается сообщества политологов, то оно существует номинально, а в реальности разделено по меньшей мере на три сегмента - научно-образовательный, медийный и технологический. Как правило, "политологами" называются первые или вторые, первые - на основании записи в дипломе, вторые - на основании медийного ярлыка. Причём во всех сегментах есть свои "микросообщества".

Н.Р. Да, вот именно об этом разделении и шла речь в вопросе: известно, что в тех же США эти сегменты пересекаются довольно слабо, да и в России мы видим немалую разницу между теми, кто презентует себя в СМИ в качестве политологов, и теми, кто ведёт научные исследования в этой сфере. Как Вы считаете, такое разделение объективно - или политологам необходимо преодолевать его, чтобы состояться в профессиональном плане и в части восприятия их труда как профессии?

И.Ч. Полагаю, что необходимо преодолевать. Причём к этому подталкивают тенденции с обеих сторон: во-первых, наука и образование тяготеют к edutainment и популярной стилистике, а во-вторых, и современная политика востребует серьёзное политологическое знание. Например, пресловутая Cambridge Analytica для меня не столько "волшебная пуля", сколько свидетельство того, что в политику проникает живая энергия университетского знания, академического spin-off. Кроме того, общественное признание действительно критериально для профессии. Профессия - это общественно санкционированная деятельность.

Н.Р. Как раз в этой связи первый вопрос не случайно был связан именно с профессиональным сообществом - ведь для "общественно санкционированной" деятельности необходимо "общество", а по мнению некоторых наших коллег, именно его - как минимум с приставкой "гражданское", а иногда и без всяких прилагательных - в России до сих пор не сложилось. Из-за этого у многих есть опасения, что за общество и вместо общества говорит, в основном, государство. Нет ли в нашей стране, даже если тренд к преодолению внутреннего раскола политологов будет заявлен, - нет ли угрозы того, что и единое сообщество окажется в услужении у политиков?

И.Ч. Я прямо выскажу свою позицию: не вижу ничего предосудительного в услужении сообщества политологов государству ни по своим политическим убеждениям, ни по самой логике профессии: у Макса Вебера, например, политика как профессия четко связывается с государством. Политика и знание о политике вне государственного интереса, на мой взгляд, в греческом смысле граничит с идиотизмом. Но дело не в политических убеждениях или классических представлениях о политике как призвании и профессии. К сожалению, существенная часть современных политологов не может даже успешно продаться государству (об этом, в частности, иронично повествует Чеснаков). То есть дело в состоянии профессии: многие политологи далеки и от рынка, и от государства, и от общества. Они просто непрофессиональны.

Н.Р. Да, это не трудно заметить. Но все же, многие наши коллеги, от Александра Сунгурова до, например, Ольги Крыштановской, обращают внимание на то, что отсутствие в России "фабрик мысли", да и в целом независимых аналитических структур, связано не только с непрофессионализмом людей, но и концентрацией общественных ресурсов в очень немногих руках, что делает круг потребителей услуг политконсультантов и других специалистов крайне ограниченным. Как Вы считаете, не сбивает ли это определённую исследовательскую оптику - когда люди не ведут полноценную разработку, а просто угождают заказчику? И не приводит ли это к деформации профессионального поля, затрудняющей появление новых квалифицированных специалистов?

И.Ч. С рыночной точки зрения в условиях невысокого спроса предложение, наоборот, должно быть максимально качественным. Кроме того, я не совсем согласен с тезисом о сужении рынка: он не актуален уже лет шесть, со времён выборного цикла 2011-2012 годов. С тех пор рынок только расширяется - и в плане либерализации избирательного законодательства, и в отношении финансирования НКО, а главное, с развитием сетевых механизмов профессиональной самореализации. Сейчас странно говорить "общество меня не востребует" - садись перед камерой, записывай интеллектуальный стендап, собирай просмотры, конвертируй в деньги.

Н.Р. Понятно. В завершение первой части интервью, если можно, дайте какое-нибудь напутствие молодым людям, которые сегодня выбирают для себя политическую науку и соответствующее образование.

И.Ч. У меня давно есть готовое пожелание. Политология - это профессия с венчурным трудоустройством; это профессия, требующая душевных сил, чтобы оставаться в ней. Это сфера, в которой успешно реализуется один проект из ста, но когда он реализуется, он полностью вознаграждает за усилия и терпение. В некотором смысле она для тех, кто готов не только найти себя на политическом рынке, но способен создать новый рынок.

"Россия - объект сложносочинённый"

Н.Р. Иван Александрович, вторая часть нашего интервью посвящена мировой политике. Сегодня очень многие специалисты говорят о кризисе международных отношений и неопределённости в мировой политике. Согласны ли Вы с таким мнением? Действительно ли мы живём в эпоху нестабильности?

И.Ч. Мы живём, вероятно, в специфическую эпоху постстабильности, то есть тогда, когда кризис и неопределённость - это не отдельные моменты, а перманентные процессы. Лучше всего это отражается в термине "турбулентность", о которой недавно Даниилом Полуляхом была блестяще защищена кандидатская диссертация.

Н.Р. Интересная позиция. Но ведь с точки зрения многих исследователей кризиса, он не может быть перманентным и актуализированным одновременно - а турбулентность подразумевает такое сочетание?

И.Ч. Ну тогда скажем так: перманентная неопределённость в отношении того, когда наступит очередной кризис.

Н.Р. Это более знакомо. А каковы причины этой неопределённости, как Вы считаете?

И.Ч. Отвечу на трёх уровнях.
Во-первых, драматически изменилась среда мировой политики, прежде всего за счёт информационных технологий; сейчас даже правильнее говорить об инфокогнитивных технологиях, которые имеют практически неограниченный (и до конца не изученный) потенциал трансформации общественных сознаний, обществ и режимов.
Во-вторых, структура мировой политики неустойчива. В ней есть ряд дисбалансов и разрывов, но я скажу об одном, возможно, одном из главных - это двойственность положения России. Наша страна стремится быть одной из основ миропорядка, при этом в данном качестве значительной частью мирового сообщества не воспринимается. То есть Россия - это не классическая ревизионистская держава типа межвоенной Германии, а одновременно и победитель, и проигравший, и ревизионист (в отношении американского миропорядка), и держава-статус кво (в отношении структуры Совета Безопасности ООН, решающего влияния на постсоветском пространстве и в плане искомого статуса партнера Запада). Это базовое противоречие, которое на данный момент неразрешимо. Впрочем, даже за любым вариантом разрешения этого противоречия различим силуэт очередного кризиса.
В-третьих же, в современном мире много субъектов дестабилизации - причём как со стороны антисистемных сил, так и со стороны ведущих держав. Последние зачастую реализуют управленческие проекты, которые де-факто снижают управляемость - осознанно или в силу непонимания долгосрочных последствий применения политических технологий.

Н.Р. Вы сказали о базовых противоречиях в международном положении России - и о их неразрешимости на данный момент. А в перспективе такое разрешение возможно?

И.Ч. Возможно, но не одномоментным решением, а за счёт долгосрочного выстраивания всех составляющих национальной мощи. Если смотреть на мир реалистично, то единственный путь становления в качестве одной из основ миропорядка - обретение сопоставимой с ведущими центрами силы экономической мощи.

Н.Р. А насколько вероятной в текущих политических обстоятельствах выглядит подобная траектория для России?

И.Ч. Думаю, не совсем правильно говорить о вероятности - скорее, речь идёт о возможности. Условие реализации этого шанса - напряженная работа на основе выверенного стратегирования. Долгосрочные экономико-технологические сценарии такого рода уже подготовлены в рамках Национальной технологической инициативы, сейчас в работу над Стратегией - 2030 включились политологи, в лице, например, нового экспертного центра ЭИСИ. Возвращаясь же к разговору о политических профессиях, можно сказать, что это ещё одна возможность для политологов реализоваться в области разработки долгосрочных политик развития ключевых отраслей экономики.

Н.Р. Вы уже много лет занимаетесь исследованиями хронополитики. Можете объяснить нашему читателю, чем это отличается от классических исследований международных отношений?

И.Ч. Хронополитика находится на другом уровне политического знания, метатеоретическом. Если говорить о её применении в исследованиях международных отношений, то она даёт прекрасную возможность выйти за пределы сложившегося миропорядка и рассуждать о нем в категориях его становления и дальнейшей трансформации. С этих позиций многие события и процессы видятся иначе. В частности, однополярная эпоха превращается в "однополярный момент", а за его относительной исторической устойчивостью видится усложнение мировой политии, постепенное обретение гегемонией черт лидерства.

Н.Р. А как с позиций хронополитики выглядят особенности нынешнего положения России? Какие-то исторические линии, хронотопы, "пути зависимости" сказываются на нем?

И.Ч. С позиций хронополитики Россия - весьма сложносочиненный объект. В структуре политической системы, в паттернах политического поведения сохраняются модели, унаследованные от различных периодов политической истории и до конца не гармонизированные; кроме того, Россия постоянно конструирует (или симулирует) инновационные политические практики. Подробнее скажу об исторических линиях или наследии века XX-го, так как этого вопроса мы касались выше, обсуждая неопределённость положения России. В современных политических реалиях не удалось до конца определиться, что же Россия наследует от СССР. Справедливо претендуя на наследство выдающихся советских достижений (Победа, космос, хоккей и т.д.) наша страна логично получает в довесок крайности большевизма, сталинизма и худших проявлений того, что часто называют "совком". Поэтому, если победа в Великой отечественной - это победа России, то и поражение СССР в холодной войне - это наше поражение, поражение РФ. Соответственно, в современном миропорядке она должна находиться на вторых ролях, в изоляции и под репарациями. Нас это категорически не устраивает, но тогда мы должны соответственно выстроить и хронополитическую логику.

Н.Р. А какой бы она могла быть, по Вашему мнению?

И.Ч. Едва ли хронополитическую логику можно выстроить по чьему-то мнению, все это должно созреть. Я полагаю, что советский проект был в хронополитическом отношении авантюрным, и в частности поэтому я не готов принять многие элементы его наследия. Я бы с гораздо большей смелостью возвращался бы к дореволюционному наследию, в частности, в международных отношениях придерживался бы того преемственного курса, который Иван Ильин назвал "мировая политика российских государей". Но, повторюсь, это моё мнение,- на практике же, как и в хронополитической теории, советское наследие не отменить.

Н.Р. Спасибо. Один из последних вопросов - при российских государях, начиная, как минимум, с Петра I, внешняя политика страны была ориентирована на Европу, а правительство, по выражению Александра Пушкина, было "единственным европейцем". Как Вы считаете, Россия - часть европейской цивилизации, как это было указано в предыдущей версии Концепции внешней политики, или все-таки нет?

И.Ч. Не думаю, что внешняя политика могла быть ориентирована на Европу - она всегда обречена была на многовекторность: здесь действует не хронополитическая, а геополитическая логика. С цивилизационной же точки зрения, Россия имеет с европейской цивилизацией единый корень, но развивается как самостоятельная цивилизация. В этом отношении она больше похожа на США или Канаду, нежели на Турцию, Индию или Китай.

Н.Р. Я Вас понял. Тогда последний вопрос - какие сильные и слабые стороны в современной внешней политике российского государства Вы могли бы выделить?

И.Ч. Сильные черты - это одновременные жёсткость и дипломатичность, а слабые - низкая ресурсная обеспеченность, непоследовательность, противоречивость идеологического посыла. Если попытаться в целом воспринять нашу внешнюю политику, можно увидеть, что в ее идейном оснащении иногда парадоксально сочетаются элементы консерватизма, либерализма и даже социалистического интернационализма. Так, например, в своих действиях Россия часто проявляет признаки realpolitik, а также апеллирует к базовым социальным ценностям; при этом в торгово-экономическом отношении Россия стремится, скорее, к либерализации международного режима. В дополнение к этому в ряде случаев, таких, как отношения с Белоруссией, Кубой и т.д., Россия выступает с почти благотворительными акциями в духе идеологии соцлагеря.

Н.Р. Теперь совершенно точно последний вопрос - а преодоление этой идеологической непоследовательности возможно?

И.Ч. Возможно, но только при разрешении более фундаментальных противоречий, характерных для российской политики, о которых мы говорили выше.