ddd
Кирилл Телин
Грекопадение
Короткая история издевательств над исчезнувшей империей
Жители Бизантиума должны быть тщеславными и закомплексованными неврастениками, склонными прятать наслаждение чужой болью за фальшивым сочувствием и лицемерной моральной проповедью — просто потому, что ни один иной умственный модус несовместим со здешней жизнью.
(Виктор Пелевин, «S.N.U.F.F.»)

Сравнение современной России с Византией – прием, за считанные годы успевший набить оскомину. Религиозные деятели и политики, личные духовники, режиссеры и публицисты то и дело говорят о том, как глубоко укоренены в отечественной политической жизни ромейские нити. В год столетия русской революции «Новая Республика» задается вопросом, насколько уместны такие сравнения – и что на самом деле скрывается за «византизмом» российского истеблишмента.

Да, для мифов этот край

На первый взгляд, новелла с византийскими корнями российской государственности имеет прямые исторические основания: кириллический алфавит был разработан едва ли не по поручению византийского императора Михаила III, религиозная преемственность восточного христианства и современного православия также очевидна, да и династические связи (к примеру, с Палеологами или Мономахами) нельзя списывать со счетов. Однако к моменту, когда судьбы Руси сплетались с византийской историей, последняя напоминала скорее хроники былого величия, нежели дневник яркого настоящего, - и, кроме того, на отечественных просторах уже было достаточно своеобразия, соседствовать с которым трудно было любому басилевсу.

Да, религиозно-культурная сфера и письменность испытали глубокое влияние империи ромеев – впрочем, ровно то же самое произошло в Болгарии и Армении, Западной Анатолии и Иллирии. Русская православная церковь долгое время была одной из митрополий Константинопольского патриархата, но их перечень был довольно значителен. Болгарский царь Борис I, например, владел державой, простиравшейся от Пешта до Адрианополя, и спорил не со священниками Кириллом и Мефодием, а с самим патриархом Фотием I; очевидным было византийское влияние на территории Великой Моравии, да и в Хазарский каганат посланники Константинополя отправлялись регулярно. Стоит упомянуть и армянское наследие - христианство в Армении распространилось намного раньше, чем на Руси, уже к IV веку представляя собой господствующую религию; отношения армянского католикоса и византийского патриарха больше напоминали политические интриги, нежели прозелитизм сильного по отношению к слабому. И тем не менее, ни одно из государственных образований того времени не объявляло себя ни наследницей, ни преемником Византии: похожие заявления время от времени делали завоеватели (наподобие Стефана Душана, чей проект славянско-греческого царства умер со своим инициатором, или османов, вообще вольно обращавшихся с титулами), но концепцию, сопоставимую с идеей "Москва - Третий Рим", никто, конечно, не выражал. Сегодня некоторые румынские историки пытаются выставить "преемником императоров" молдавского господаря Стефана III, но смысла в этом примерно столько же, сколько в добавленном к титулу Мехмеда II Завоевателя статусе Kayser-i Rum, "правитель Рима (ромеев)".

Даже на Руси идея Москвы как «Третьего Рима» появилась достаточно поздно – если амбиции упомянутого сербского правителя Стефана Душана развились еще до падения Константинополя, то послание псковского старца Филофея дьяку Михаилу Мисюрю-Мунехину отделяют от этого события более восьмидесяти лет. Сверх того, как указывает Сергей Иванов, широко использоваться идеи Филофея стали еще позже, не ранее конца XVI в., а в полную ширь "византизм" развернулся в работе Константина Леонтьева "Византизм и славянство", написанной аж в 1875 году. Идеи преемственности по отношению к Константинополю достаточно быстро стали лишь символическим обоснованием претензий на великодержавность - ровно таким же, каким было объявление себя императорами Священной Римской Империи со стороны центральноевропейских монархов или коронационные изыски Каролингов в государстве франков. Как справедливо отмечает Роман Шляхтин, сегодня привлекательность византийской традиции не слишком высока- куда ближе пропагандистским целям образы Ивана Грозного или Александра Невского; но и сам Шляхтин упоминает, что по отношению к Византии по-прежнему используется образ «утраченной родины», и довольно наивно было бы полагать, что за давностью византийских преданий их привлекательность следует недооценивать.

Именно византийская история сегодня является зачинателем сразу нескольких ключевых мифологем - речь, во-первых, об "особо духовной" позиции "мы не Запад", во-вторых, о "симфонии" церкви и государства, и, наконец, о "консервативной империи" с ее заботливыми самодержцами и чуть ли не социалистической "ойкономикой". Блоковских "скифов" как образ самопрезентации уже сменили на переправе, и хотя в условиях "поворота на Восток" они еще могут вернуться, пока следует рассмотреть столь активно тиражируемые ромейские сказки.

На эллинский манер

"Византия начала отставать к концу своей истории от Запада именно потому, что у неё все было слишком хорошо", - эти слова, конечно же, видного византиста Егора Холмогорова, пожалуй, можно поставить в эпиграф мессианской позиции современных консервативных интеллектуалов, которые искренне (или за твердый кошт) полагают ромейские корни России главной причиной ее фундаментальных разночтений с безусловно воображаемым "Западом". Там, в земле разврата, порока и наживы, все были глупы, невежественны и жестоки; в византийском мире, образованном, светлом и благоухающем, на престоле сидели святые херувимы, управлявшие миллионами высокоинтеллектуальных ангелов. Создание "розовых" мифов на смену имеющимся "черным" - вообще наша любимая забава последних лет, одни книги нынешнего министра на соответствующую тему чего стоят; но оксидентализм византийской заварки объяснить едва ли проще, чем многочисленные ошибки фильма "Византийский урок".

Для размежевания со странами Западной Европы, казалось бы, немало собственных оснований, в число которых можно включить и сопротивление различным рыцарским орденам, и попытки учреждения религиозных уний с русским православием, - но всего этого оказывается недостаточно для чисто апофатического представления о себе как о "не-Западе". Цивилизационная же линия, восходящая к Византии, оказывается для этого куда более удобной: даже некоторая "вторичность" и "преемственность" здесь компенсируется усилением Руси параллельно с ослаблением Константинополя - в рамках такой картины мира второй Рим как бы аккуратно уступает место третьему, "медленно передает полномочия". Противостояние же Византийской империи и венецианцев, императоров на Востоке и целой плеяды королей на Западе дает чисто интуитивное основание для размежевания: тут мы, а там они; тут православие, а там стяжательство и бездуховность. Отсюда и берется позиция "для Руси и для России история цивилизации Константинопольской гораздо важнее, чем история любой другой цивилизации, какая только была на планете Земля" - важность эта, главным образом, состоит в исключительно прочных основаниях для самообмана. "Наша формула: Запад – зло, Византия – добро", - цитирует Сергей Иванов позицию Александра Дугина, справедливо указывая, что в этой формуле нет места истории - одна лишь закомплексованная идеология.

Симфония и какофония

Вопрос о роли церкви в государстве, объявляющем себя светским, - новелла всегда интересная; тем более интересной она становится в момент, когда это секуляризованное государство прощается с идеологией, руководившей его внутренней жизнью на протяжении семи десятилетий. Именно в такие моменты возникшая пустота, которую, как известно, природа не терпит, начинает заполняться различными спекулятивными конструкциями - в числе которых вполне может оказаться и византийская "симфония".

Историки, специализирующиеся на истории империи ромеев, указывают, что "симфония" на деле была перманентным "конфликтом с не проясненными функциями сторон": да, религиозные иерархи действительно имели прямое отношение к управлению государством, зачастую становились чисто политическими акторами, но назвать это "гармоничным сосуществованием", тем более сосуществованием идеалистическим и чуть ли не сакральным, довольно сложно. Однако это не мешает руководителям Русской православной церкви, а также неожиданно окунувшимся в религиозность партийным деятелям, ссылаться на "византийский опыт" и заявлять, что за последние годы была "построена опорная конструкция, которая помогает выстраивать здание симфонического взаимодействия церкви, верующего народа и государства". "Мы, как Церковь, сознаём необходимость, чтобы дух симфонии направлял наши мысли и дела в построении модели церковно-государственных отношений", - говорит патриарх Кирилл, и в этом заявлении между строк читается стремление отнюдь не к гармонии, а скорее к более активному политическому участию. Сюда очень хорошо укладываются и расширение церковного имущества, и санация банка "Пересвет", и закон о защите прав верующих - не говоря уже о других способах поддержки некоторых религиозных организаций. В сентябре 2017 года иерархи РПЦ даже предложили скорректировать федеральный закон, на юридическом уровне закрепив, цитируем, "монопольное, исключительное право религиозных организаций, связанных с ними физических лиц, включать в свои наименования сведения о вероисповедании". Какая, в общем, новая Византия - такие, пардон, у нее и симфонии.

Империя наносит ответный удар

Последняя мифологическая новелла, привнесенная из Византии куда в большей степени, чем формулировка какого-то по счету Рима, - это идея империи, причем идея не потенциальной, а необходимой "имперскости". Александр Проханов, человек явно увлекающийся, но при том весьма популярный, прямо утверждает, что Россия может быть только империей; ему вторят Сергей Бабурин, Наталья Нарочницая, Евгений Сатановский и многие другие. Эта уверенность в том, что Россия - империя, и не просто империя, а империя самая правильная и самая справедливая, - не какой-то маргинальный изворот российской политики; это весьма популярная позиция.

Историки отмечают некую причудливую иронию: подобное "головокружение от успехов" было вполне свойственно и византийскому обществу, полагавшему себя много выше воображаемого "варварского" окружения. Бесспорно, для гордыни у жителей Константинополя действительно было немало оснований, но чувство собственного превосходства - превосходства не столько политического или, допустим, военного, сколько морального, духовного - нередко выходило за рамки здравого смысла. Как и в случае с Китаем, гордыня вела к изоляции, а изоляция вела к проблемам с адаптацией - и в то время, когда некогда варварские в сравнении с ромеями европейцы внезапно рванули вперед, первые просто не смогли за ними угнаться.

В России, которая, казалось бы, никогда не испытывала недостатка в опыте догоняющего развития, византийское самолюбование сопрягается с откровенно упрощенным представлением как о собственной истории, так и о заимствуемых традициях. В то время, как некоторые ученые рассказывают сказки о "великом служении православного Домостроительства", византисты смущенно замечают, что у ромеев было и ростовщичество, и неравенство, и роскошь, и все другие элементы той "развращенной хрематистики", которую так обличают слабо разбирающиеся в истории фанаты воображаемой империи. На престоле нередко оказывались самодуры и подлецы, аристократическая элита занималась собственным обогащением, - словом, в Византии, как в булгаковской Москве, жили "обыкновенные люди, в общем, напоминавшие прежних".

Что же до империи как таковой, то стоит, вероятно, напомнить, что именно империей Россия являлась меньше 196 лет (а реально, вероятно, еще меньше - вряд ли решение Петра I имело некую магическую силу в глазах окружавших страну держав). Поэтому с тем же упорством, какое наблюдается у фанатов империи, свои мессианские позиции могут защищать любители большевизма: в конце концов, по сравнению с тысячелетней историей государственности одинаково или как минимум сопоставимо блекнут как 196 лет, так и 74 года. Мирной и ненасильственной считать историю империи тоже вряд ли возможно - это интересный штамп для школьного образования, но любой студент истфака легко вспомнит о разгроме Казанского ханства, походах Ерофея Хабарова, Кавказской войне или расправах над алеутами. Понятно, что в последнее время некоторые мифы объявлены "святой легендой, к которой нельзя прикасаться", и все же ложь - сомнительное основание для государственного строительства; в случае же с трактовкой византийской истории и ее отражением в истории отечественной мы наблюдаем если не вранье в чистом виде, а некое волшебное искусство передергивания. Самое время вновь процитировать Дугина: "Все, что написано о Византии плохого, – ложь (…) Каждый русский должен знать, что Византия – чистое добро, всякий, кто утверждает иное, – враг".

Образ на заказ

В попытке объяснить происходящее в российской политике многие современные авторы нередко забывают о том, что в споре метафор и жизни победу всегда одерживает последняя. Так, довольно неуклюже выглядят попытки Чарльза Кловера объяснить трансформацию отечественной власти усилением "евразийства"; не менее ходульны версии "неосталинизма", "консервативного поворота" и т.д. Если подумать, использование византийских образов немногим отличается от подобных упрощений - кроме, пожалуй, того факта, что на этот шаг охотнее идут лоялисты, а не критики власти.

Современный русский "византизм" - крайне эклектичное, противоречивое и поверхностное явление, чтобы к нему могли серьезно относиться историки-профессионалы; как Аркадий Велюров в представлении Маргариты Павловны, тысячелетняя империя - всего лишь орудие в руках тех, кто желает составить наиболее благоприятное представление о себе. Игра с традициями и их бесконечным "переизобретением" вообще свойственна политикам, и дугинские пляски с ромеями не слишком сильно отличаются от "неоосманизма" Ахмета Давутоглу; однако продолжение такого спектакля в нашей стране уже сегодня ставит под сомнение способность общества чувствовать почву под ногами и трезво оценивать себя. В стране же без осмысленного настоящего, как уже указывал Александр Ратников, будущее не построишь.

Тем более будущее светлое.