ddd
Мир
Батальон Кронос
1351

или как смерть с интернационализмом дружила

В России всегда любили Хемингуэя.

Широкое признание Хемингуэй получил благодаря как и своим романам и многочисленным рассказам — с одной стороны, так и своей жизни, полной приключений и неожиданностей, — с другой. Его стиль, краткий и насыщенный, значительно повлиял на литературу ХХ века.’

Портреты «Старины Хэма» легко можно было встретить в советской квартире и до, и после вручения писателю Нобелевской премии (1954), его стилю – со всеми трубками, свитерами, кажущимся безразличием и немногословностью — охотно подражали «шестидесятники», и даже самоубийство – выстрел себе в рот из охотничьего ружья – нисколько не остановило многочисленных переизданий его произведений совершенно триумфальными тиражами. Советские академики нарекали именем Хемингуэя планеты, культовые впоследствии режиссеры делали по его рассказам курсовые работы, и даже в конце 1990-х Александр Петров снимет по мотивам «Старика и моря» потрясающий оскароносный мультфильм. Бунтарство Хемингуэя, его простота и реализм сделали американца настолько популярным, что, если верить байкам, даже Джона Стейнбека, во время его визита в СССР отпустившего бороду, советские граждане путали с уже почти культовым соотечественником.

Биографию Хемингуэя, таким образом, до сих пор представляют себе очень многие, «По ком звонит колокол» по-прежнему читают запоем, и потому один ярких эпизодов в биографии писателя может служить важной отправной точкой для политических наблюдений – речь, конечно, о гражданской войне в Испании и интернациональных бригадах на службе Республики.

No pasaran

Внимание к испанскому «социалистическому интернационализму» сегодня приковывает, конечно, тот факт, что подобными историческими примерами пытаются оправдать один из разворотов отечественной внешней политики, а именно поддержку повстанцев Донецкой и Луганской «народных республик». Сам по себе термин «народная республика» уже звучит как соцреалистическое клише (чем, по сути, и является), а тему братского международного участия в повстанческой борьбе не затрагивал, наверное, лишь самый ленивый симпатизант Донбасса. «Отпускники» и «волонтеры», «наемники» и «батальоны» с непременными «полевыми командирами» — все эти категории активно тиражируются по обе стороны толком не признанного фронта, и в обращении к логике «интернациональных бригад» состоит важное, но все-таки кажущееся сходство актуальной повестки и испанских событий восьмидесятилетней давности.

Дело в том, что очевидные различия просто-таки бросаются в глаза.

Тема интернационализма, как сказал бы пытающийся рассуждать блоггер, на Донбассе раскрыта не до конца – если республиканские международные подразделения действительно были исключительно многонациональны (историк М.Т. Мещеряков указывает, что в бригадах, вероятно, «не было ни одной части, в которой бы не служило от 10 до 25 национальностей»), то случаи, когда в рядах повстанцев Юго-Востока обнаруживается француз или американец, тиражируются с такой степенью остервенелости, что напоминают визит сборной Либерии по футболу на магаданский стадион «Спарта», — сплошная экзотика, шок и треск от многочисленных разрывов шаблона. Ключевые спикеры самостийных республик не устают подчеркивать, что большинство их бойцов – «местные мужики», то и дело всплывает тема «добровольцев из России», а вот упоминаний по-настоящему массового потока иностранцев как не было, так и нет – есть единичные Гийомы и Расселы, но сообщения о каждом таком случае числом, кажется, на порядок превосходят саму практику. Одно время бурно обсуждался сербский отряд «Йован Шевич», который состоял то из трех десятков, то из полутора сотен бойцов, но после заявления сербского премьера (и бывшего секретаря Радикальной партии) Александра Вучича о том, что эти бойцы – наемники, тема схлынула, до конца не разродившись. Рабочая группа ООН, будучи на Донбассе в марте 2016 года, насчитала не более двух сотен иностранных добровольцев —  для сравнения, численность интернациональных бригад в Испании под конец гражданской войны составляла около 10 тысяч человек.

Кроме того, в Испании стороны конфликта обозначали себя предельно четко: специалист из СССР или французской Третьей республики никак не мог поддержать франкистский мятеж, сражаясь бок о бок с ирландскими «синерубашечниками», рекете или Фалангой. Интернациональные бригады были организованы Коммунистическим интернационалом с его партийной поддержкой и огромным международным охватом, а обеспечение и снабжение частей осуществлялось частично за счет правительства испанской Республики, частично за счет международной помощи. Кем организуются и кем призываются сегодняшние добровольцы — вопрос для кого-то открытый, а для кого-то, напротив, давно проходящий по разряду риторических, но вот каких взглядов придерживаются повстанцы и ради чего прибыли на Донбасс — не знают, вероятно, и сами их командиры. Как правило, антифашисты в рядах батальонов смешиваются с фанатами грез Александра Дугина, обожатели СССР завистливо смотрят на боевые татуировки нацистов, а ярко-красная Дарья Митина оттеняет бледный лик бойцов Русского общевоинского союза — тут уж не до звона колоколов, тут быть бы живу.

Ходячий 37-й

Есть, однако, один момент, в котором сходство испанской и новоросской истории проявляется настолько ярко, что любые идеологические различия вдруг перебивает глубокая жалость и человеческое сожаление — ведь аппетиту перемен, пожирающих собственных детей что в Испании 1930-х, что на Донбассе 2010-х, позавидовал бы и легендарный титан Кронос. Герои сражений перегорают, будто спички; вчерашние кумиры обретают исключительно цинковые венцы.

В Испании этот процесс был инициирован еще до окончания гражданской войны — с подачи бонз Коминтерна в интернационалистических бригадах была развернута самая настоящая «охота на ведьм», чему в немалой степени способствовали «Московские процессы» расправы Сталина с оппозицией. Венгры травили венгров, югославов зачищали от «горкичевичей», поляков просто уничтожали почем зря, и посреди повсеместной паранойи как нельзя лучше чувствовал себя руководитель бригад Андре Марти, которого Хемингуэй характеризовал как «сумасшедшего с манией расстреливать людей«. Вернувшихся в СССР добровольцев также не ждало ничего хорошего: будто бы между делом были репрессированы журналист Михаил Кольцов (расстрелян), разведчик Ян Берзин (расстрелян), комбриг Владимир Горев (расстрелян) и многие другие — по разным оценкам, почти 90% от специалистов, бывших консультантами Республики или военными атташе, были арестованы, сосланы или убиты.

Чтобы продолжить эту далеко не тонкую красную линию в реалиях Новороссии, достаточно обратить внимание на судьбу наиболее известных и ярких командиров ополченцев. Арсений Павлов и Михаил Толстых, Александр Беднов и Павел Дрёмов, Алексей Мозговой и Геннадий Цыпкалов убиты — причем, мягко говоря, не на фронте. Игорь Стрелков давно в России, а Александру Ходаковскому, напротив, запрещен въезд на территорию страны; Игорь Безлер в оппозиции, а Валерий Болотов скончался при странных обстоятельствах. Будь это сериалом HBO по мотивам книг Джорджа Мартина, и то подобный авторский прием набил бы оскомину; но здесь перед нами реальная жизнь, и от этого картина становится только более зловещей.

И Г.В.Ф. Гегель, и Олдос Хаксли в разное время утверждали, что главный и, возможно, единственный урок истории состоит в том, что она никого ничему не учит; внимательно ознакомившись с почти бесконечным горизонтом людских ошибок, сделанных со знанием дела и даже с некоторым вкусом, с этим замечанием трудно не согласиться. Более того, параллели между Испанией, охваченной гражданской войной, и юго-востоком Украины, охваченным черт знает чем, обречены на некоторую ходульность, неизбежную при переключении от одного исторического и национального контекста к другому. И все же главный вывод, который можно сделать из двух этих одновременно и схожих, и отличающихся случаев, очень прост: когда жернова истории становятся орудием политической борьбы, они легко перемалывают даже самые прочные кости, и выходом из этого порочного круга предательства и безысходности все чаще становится проверенный рецепт: ружье, вставленное себе в рот.

В России всегда любили Хемингуэя.